— Пусть поговаривают, — сказал я.
— Послезавтра у них появится новая пища для разговоров.
Передача имения и состояния едва ли останется незамеченной.
— Если у твоей кузины Рейчел есть хоть капля здравого смысла, — сказал он, — и она не желает утратить уважения к самой себе, то либо она уедет в Лондон, либо попросит тебя переехать жить в другое место.
Нынешнее положение более чем двусмысленно и не на пользу ни ей, ни тебе.
Я промолчал.
Для меня имело значение только одно: чтобы он заверил документ.
— В конце концов, — продолжал крестный, — есть только один способ избежать сплетен.
А заодно, согласно этому документу, и передачи собственности.
Ей надо снова выйти замуж.
— Думаю, что это исключено, — сказал я.
— Полагаю, — сказал он, — ты не подумываешь о том, чтобы самому сделать ей предложение?
Краска снова бросилась мне в лицо.
— Я не осмелился бы, — сказал я, — да и она не приняла бы моего предложения.
— Не нравится мне все это, Филипп, — сказал крестный.
— Лучше бы ей было вовсе не приезжать в Англию.
Впрочем, жалеть поздно.
Что ж, подписывай.
И бери на себя последствия своих действий.
Я схватил перо и поставил под документом свое имя.
— Есть женщины, Филипп, — сказал крестный, — возможно, вполне достойные, хорошие женщины, которые не по своей воле творят беду.
Чего бы они ни коснулись, все оборачивается трагедией.
Не знаю, зачем я тебе говорю это, но чувствую, что должен сказать.
И он засвидетельствовал мою подпись под длинным бумажным свитком.
— Полагаю, ты не станешь дожидаться Луизы? — спросил он.
— Думаю, что нет, — ответил я и, смягчившись, добавил:
— Если завтра вы оба свободны, почему бы вам не приехать к обеду и не выпить за мое здоровье по случаю дня рождения?
Немного помолчав, он сказал:
— Не уверен, что мы будем свободны.
Во всяком случае, к полудню я тебя извещу.
Я понял, что он не хочет приезжать к нам, но ему неудобно сразу отказаться от моего приглашения.
К передаче наследства он отнесся спокойнее, чем я ожидал. Не было упреков, бесконечных лекций, увещеваний; наверное, он слишком хорошо знал меня, чтобы вообразить, будто они возымеют хоть какое-нибудь действие.
По сдержанности и серьезному виду крестного я понял, насколько он огорчен и взволнован.
Я был рад, что ни один из нас не упомянул про драгоценности.
Известие о том, что они спрятаны в овощной корзине у меня в шкафу, могло бы послужить последней каплей.
Я возвращался домой, вспоминая, в каком отличном настроении я проделал этот же путь после посещения стряпчего Треуина в Бодмине, чтобы по прибытии обнаружить в собственном доме свалившегося мне на голову Райнальди.
Теперь такая встреча мне не грозит.
За три последние недели в наши края пришла настоящая весна, и было тепло, как в конце мая.
Подобно всем предсказателям погоды, мои арендаторы покачивали головой и предрекали беду: поздние заморозки побьют почки в цвету, погубят зерновые под поверхностью сохнущей почвы.
Но в тот последний мартовский день меня не потревожили бы ни голод, ни потоп, ни землетрясение.
Солнце садилось за западной бухтой, зажигая пламенем безмятежное небо, погружая во тьму водную гладь, и округлый лик почти полной луны вставал над восточными холмами.
Должно быть, подумал я, именно так сильно охмелевший человек ощущает свое абсолютное слияние с быстротекущим временем.
Я видел все не сквозь дымку, а предельно четко, как видят все вокруг одурманенные люди.
Парк встретил меня очарованием волшебной сказки; и даже коровы, которые брели вниз по склону холма, чтобы напиться из своих корыт у пруда, казались зачарованными зверьми и одушевляли окружающую меня красоту.
Я видел голубоватый дым, вьющийся из труб дома и конюшни, слышал стук ведер на дворе, смех людей, собачий лай; но эти картины и звуки, давно знакомые и любимые, близкие с детства, обрели теперь новое очарование.
В полдень я слишком плотно поел, чтобы проголодаться, но чувствовал сильную жажду и напился холодной, прозрачной воды из колодца на заднем дворе дома.
Я шутил с молодыми слугами, пока они запирали дверь на засовы и закрывали ставни.
Они знали, что завтра у меня день рождения, и вполголоса сообщили мне, что Сиком в глубокой тайне заказал для меня свой портрет, который, по его словам, я повешу в холле среди портретов моих предков.
Я дал им торжественное обещание, что так и сделаю.
Все трое о чем-то пошептались в углу, скрылись в людской и вскоре вернулись с небольшим пакетом.