Что до врачей, я не верю никому из них.
Они все до единого лжецы и обманщики.
Новый врач, которого рекомендовал Райнальди, настоящий головорез из той же банды.
Однако со мной они напрасно связались, и я их одолею».
Далее следовал пропуск и после неразборчивых каракулей, которые я так и не сумел расшифровать, — подпись Эмброза.
Я велел груму оседлать коня и поскакал к крестному показать письмо.
Он встревожился не меньше меня.
— Похоже на нервное расстройство, — сказал он после довольно долгого молчания.
— Мне это совсем не нравится.
Это не мог написать человек в здравом рассудке.
Я очень надеюсь… Крестный замолк и поджал губы.
— Надеетесь… на что? — спросил я.
— Твой дядя Филипп, отец Эмброза, умер от опухоли мозга.
Разве ты не знал? — коротко сказал он.
Я ответил, что никогда не слышал, от чего умер мой дядя.
— Тебя, разумеется, тогда еще не было на свете, — заметил крестный.
— В семье избегали этой темы.
Передаются такие вещи по наследству или нет — не могу сказать, да и врачи не могут.
Медицина еще недостаточно развита.
Он надел очки и перечитал письмо.
— Может быть, правда, и другая причина — крайне маловероятная, но я предпочел бы именно ее, — сказал он.
— И какая же?
— Да та, что Эмброз был пьян, когда писал это письмо.
Не будь ему за шестьдесят и не будь он моим крестным, я бы ударил его за такое предположение.
— Я ни разу в жизни не видел Эмброза пьяным, — сказал я.
— Я тоже, — сухо заметил он.
— Но из двух зол я выбрал бы меньшее.
Думаю, тебе следует поехать в Италию.
— Я и сам так решил, — ответил я. И я отправился домой, не имея ни малейшего представления, как все это будет.
Из Плимута не отплывало ни одно судно, услугами которого я мог бы воспользоваться.
Мне предстояло ехать в Лондон, оттуда в Дувр, там сесть на пакетбот до Булони, а затем через Францию добираться до Италии дилижансом.
Если поспешить с отъездом, можно попасть во Флоренцию недели через три.
Французский язык я знал довольно плохо, итальянского не знал совсем, но ни то ни другое меня не тревожило, лишь бы добраться до Эмброза.
Я наскоро попрощался с Сикомом и слугами, объяснив, что решил срочно навестить их хозяина, но ни словом не обмолвившись о его болезни, и прекрасным июльским утром выехал в Лондон, с невеселыми мыслями о почти трехнедельном путешествии по незнакомой стране.
Экипаж уже свернул на бодминскую дорогу, когда я увидел грума, который ехал нам навстречу с почтовой сумкой за поясом.
Я велел Веллингтону придержать лошадей, и мальчик протянул мне сумку.
Вероятность найти в ней письмо от Эмброза равнялась одному шансу из тысячи, но этот единственный шанс перевесил.
Я достал конверт из сумки и отослал грума домой.
Веллингтон взмахнул кнутом, а я вынул из конверта клочок бумаги и поднес его к окошку чтобы лучше видеть.
Слова были настолько неразборчивы, что я с трудом прочел их.
«Ради Бога, приезжай скорее.
Она все же доконала меня, Рейчел, мука моя.
Если ты промедлишь, может быть слишком поздно.
Эмброз».
И все.
На письме не было даты, на конверте, запечатанном перстнем Эмброэа, — никаких пометок, указывающих на время отправления.
С обрывком бумаги в руке я сидел в экипаже, сознавая, что никакая сила, земная или небесная, не доставит меня к нему раньше середины августа.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Наконец почтовая карета привезла меня и еще нескольких пассажиров во Флоренцию, и мы вышли у гостиницы на берегу Арно. У меня было такое чувство, будто я провел в дороге целую вечность.
Было пятнадцатое августа.