Мгновение, и она снова выглянула из окна.
— Филипп, я вам не верю, — сказала она.
— У свертков очень странная форма.
Они кусаются. Я знаю.
Вместо ответа я стал взбираться по проволочной сетке, подтягиваясь на руках, пока не добрался до окна.
— Осторожно! — крикнула она. — Вы упадете и свернете себе шею.
Через мгновение я был уже в ее комнате — одна нога на полу, другая на подоконнике.
— Почему у вас мокрые волосы? — спросила она.
— Дождя ведь не было.
— Я купался, — ответил я.
— Я же сказал вам, что искупаюсь.
А теперь разворачивайте свертки. Или мне самому это сделать?
В комнате горела одна свеча.
Рейчел стояла босиком на полу и дрожала.
— Ради Бога, — сказал я, — накиньте что-нибудь на себя.
Я схватил покрывало, набросил на нее, поднял и усадил на кровати среди одеял и подушек.
— По-моему, — сказала она, — вы все-таки спятили.
— Вовсе не спятил, — возразил я, — просто в эту минуту мне исполнилось двадцать пять лет.
Слушайте!
Я поднял руку.
Часы били полночь.
Я сунул руку в карман.
— Вот это вы прочтете на досуге, — сказал я и положил документ на столик рядом с подсвечником, — но остальное я хочу отдать вам сейчас.
Я высыпал свертки на кровать и, бросив корзину на пол, принялся разрывать упаковки, швыряя в разные стороны мягкую оберточную бумагу и рассыпая по постели небольшие коробочки.
Рубиновые диадема и кольцо, сапфиры и изумруды, жемчужное колье и браслеты рассыпались в хаотическом беспорядке…
— Это ваше… и это… и это… — повторял я, в исступлении осыпая ее сверкающим дождем, прижимая драгоценности к ее пальцам, рукам, к ее телу.
— Филипп, — крикнула она, — вы не в своем уме! Что вы наделали?
Я не ответил.
Я взял колье и надел на нее.
— Мне двадцать пять лет, — сказал я, — вы слышали, как часы пробили двенадцать?
Остальное теперь не имеет значения.
Все это ваше.
Будь у меня целый мир, я и его отдал бы вам.
Я никогда не видел более смущенных и более удивленных глаз.
Она взглянула вверх — на меня, вниз — на разбросанные повсюду ожерелья и браслеты, затем снова на меня, и, наверное, потому, что я смеялся, она вдруг обняла меня и тоже рассмеялась.
Мы держали друг друга в объятиях; казалось, она заразилась моим безрассудством, разделила мой исступленный порыв, и мы оба вкушали восторг, даруемый безумием.
— Этот план вы и вынашивали последние недели? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Их должны были принести вам вместе с завтраком.
Но, как и наши молодцы с их трубками, я не вытерпел.
— А у меня для вас ничего нет, кроме золотой булавки для галстука, — сказала она.
— В свой день рождения вы заставляете меня сгореть со стыда.
Может быть, вы хотите чего-нибудь еще?
Скажите мне, и вы это получите.
Все, чего ни пожелаете.
Я посмотрел на нее, усыпанную рубинами и изумрудами, с жемчужным колье на шее, и, вдруг вспомнив, что означало это колье, сразу сделался серьезным.
— Да, одного, — сказал я. — Но об этом бесполезно просить.
— Почему?
— Потому, — ответил я, — что вы дадите мне пощечину и прогоните спать.
Она внимательно посмотрела на меня и дотронулась рукой до моей щеки.
— Просите, — сказала она.