И голос ее звучал ласково.
Я не знал, как мужчина просит женщину стать его женой.
Как правило, прежде всего необходимо получить согласие родителей.
Если родителей нет, существуют ухаживание, обмен любезностями, прощупывание почвы.
Все это не относилось ни к ней, ни ко мне.
Между нами никогда не заходило разговоров о любви и супружестве. Была полночь.
Я мог бы просто и откровенно сказать ей:
«Рейчел, я люблю вас, будьте моей женой».
Я вспомнил утро в саду, когда мы острили по поводу моей неприязни к таким делам и я сказал ей, что для счастья и душевного покоя мне вполне достаточно собственного дома.
Интересно, подумал я, поймет ли она меня, вспомнит ли то утро?
— Однажды я сказал вам, что нахожу необходимое мне тепло и уют в стенах моего дома.
Вы не забыли?
— Нет, — сказала она, — я не забыла.
— Я заблуждался, — сказал я.
— Теперь я знаю, чего мне не хватает.
Она коснулась пальцами моей головы, кончика уха, подбородка.
— Неужели? — спросила она.
— Вы уверены?
— Больше, чем в чем бы то ни было, — ответил я.
Она взглянула на меня.
При свечах ее глаза казались еще темнее.
— В то утро вы были очень уверены в себе, — сказала она, — и упрямы.
Тепло домов…
Она протянула руку и, не переставая смеяться, потушила свечу.
На рассвете, до того как слуги проснулись и спустились вниз, чтобы открыть ставни и впустить в дом свет дня, я стоял на траве и в недоумении спрашивал себя, существовал ли до меня хоть один мужчина, чью любовь приняли бы так естественно и просто.
Если бы так было всегда, сколь многие были бы избавлены от утомительного ухаживания.
Любовь со всеми ее ухищрениями до сих пор не занимала меня; мужчинам и женщинам вольно развлекаться в свое удовольствие — меня же это не волновало.
Я был слеп и глух; я спал; но так было прежде.
То, что произошло в первые часы моего дня рождения, будет живо всегда.
Если в них была страсть, я забыл о ней.
Если нежность — она по-прежнему со мной.
Меня поразило — и мне не забыть этого чувства, — как беззащитна женщина, принимающая любовь.
Возможно, женщины держат это в тайне, чтобы привязать нас к себе.
И берегут свою тайну до последнего.
Этого я никогда не узнаю — мне не с кем сравнивать.
Она была моей первой и последней.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Я помню, как круглый шар солнца появился над верхушками деревьев, окаймляющих лужайку, и дом ожил.
На серебристой, словно тронутой инеем траве лежали тяжелые капли росы.
Запел дрозд, его песню подхватил зяблик, и вскоре в воздухе звенел весенний хор птичьих голосов.
Флюгер на башне, первым поймав солнечный луч, блеснул золотом на фоне голубого неба, повернулся на северо-запад и застыл. Серые стены дома, совсем недавно темные и мрачные, в свете занимающегося утра теплели, радуя глаз новой красотой.
Я вошел в дом, поднялся в свою комнату, придвинул к открытому окну кресло, сел и стал смотреть в сторону моря.
Голова моя была пуста, без единой мысли.
Тело спокойно, неподвижно.
Никакие проблемы не всплывали на поверхность, никакие тревоги не свербили в потаенных уголках души, нарушая блаженный покой.
Как будто все в моей жизни было решено и предо мной лежала прямая, гладкая дорога.
Годы, оставшиеся позади, не в счет.
Годы, ждущие впереди, — не более чем продолжение всего, что я уже знал, чем владел, чем обладал; и так навсегда и неизменно, как «аминь» в литании.
В будущем только одно: Рейчел и я.
Муж и жена, которые живут друг другом в стенах своего дома, не обращая внимания на суетящийся за их порогом мир.