Изо дня в день, из ночи в ночь, пока оба мы живы.
Это было все, что я помнил из молитвенника.
Я закрыл глаза, но она по-прежнему была со мной. Затем я, должно быть, незаметно для себя уснул, а когда проснулся, солнце лилось в открытое окно и молодой Джон уже разложил на стуле мою одежду и принес горячую воду; я не слышал, как он вошел, как вышел.
Я побрился, оделся и спустился к завтраку, который успел остыть и стоял на буфете — Сиком решил, что я давно спустился; но яйца вкрутую и ветчина — легкая пища.
В тот день я бы съел что угодно.
Покончив с едой, я свистнул собак, пошел в сад, и, не заботясь о Тамлине и его драгоценных цветах, сорвал все распустившиеся камелии, и, сложив их в ту самую корзину, которая послужила мне накануне для переноски драгоценностей, вернулся в дом, поднялся по лестнице и подошел к двери Рейчел.
Она завтракала, сидя в кровати, и, не дав ей времени возразить или задернуть полог, я высыпал на нее камелии.
— Еще раз с добрым утром, — сказал я, — и напоминаю, что сегодня все-таки мой день рождения.
— День рождения или нет, — сказала она, — но, прежде чем войти, принято стучать.
Уйдите.
Трудно держаться с достоинством, когда камелии покрывают вашу голову, плечи, падают в чашку и на бутерброд, но я сделал серьезное лицо и отошел в конец спальни.
— Извините, — сказал я.
— Однажды войдя через окно, я стал излишне вольно обращаться с дверьми.
И то правда, манеры подвели меня.
— Вам лучше уйти, пока Сиком не пришел за подносом.
Думаю, застав вас здесь, он был бы шокирован, несмотря ни на какой день рождения.
Холодный тон Рейчел обескуражил меня, но я подумал, что ее замечание не лишено логики.
Пожалуй, с моей стороны было чересчур смело врываться к женщине и мешать ей завтракать, даже если эта женщина скоро станет моей женой, о чем Сиком пока не знал.
— Я уйду, — сказал я.
— Простите меня.
Я только хочу вам кое-что сказать.
Я вас люблю.
Я повернулся к двери и вышел. Я заметил, что жемчужного колье на ней уже не было.
Наверное, она сняла его, как только я ушел от нее ранним утром. И драгоценности не валялись на полу — все было убрано.
Но на подносе с завтраком лежал документ, который я подписал накануне.
Внизу меня ждал Сиком, держа в руках пакет, завернутый в бумагу.
— Мистер Филипп, сэр, — сказал он, — это поистине великое событие.
Могу я позволить себе поздравить вас с днем рождения и пожелать вам долгих лет?
— Можете, Сиком, — ответил я. — Благодарю вас.
— Это сущий пустяк, сэр, — продолжал он, — небольшой сувенир на память о многолетней преданной службе вашему семейству.
Надеюсь, вы не оскорбитесь и я не взял на себя слишком большую смелость, предположив, что, может быль, вам будет приятно принять его в качестве подарка.
Я развернул бумагу и увидел портрет самого Сикома в профиль, возможно не польстивший оригиналу, но вполне узнаваемый.
— Он великолепен, — серьезно сказал я, — настолько великолепен, что он будет висеть на почетном месте рядом с лестницей.
Принесите мне гвоздь и молоток.
Сиком с величественным видом дернул сонетку, чтобы передать молодому Джону мое поручение.
Мы вдвоем повесили портрет на панели около столовой.
— Как вы находите, сэр, портрет воздает мне должное? — спросил Сиком.
— Или художник придал излишнюю резкость чертам, особенно носу?
Я не совсем доволен.
— В портрете невозможно добиться совершенства, Сиком, — ответил я.
— Но ваш настолько к нему приближается, что лучшего нельзя и желать.
Что касается меня, то я очень доволен.
— Значит, все остальное не имеет значения, — заявил он.
Я не чуял под собой ног от восторга и счастья и тотчас хотел сказать ему, что Рейчел и я собираемся обвенчаться, но сдержался; вопрос был слитком серьезным, слишком тонким, и, наверное, нам вместе следовало поговорить со стариком.
Под предлогом работы я направился в контору, однако все мои занятия свелись к тому, что я сидел за столом и с отсутствующим видом смотрел перед собой.
Но в очах моей души я видел только ее: она завтракает, откинувшись на подушки, и поднос, что лежит перед ней, весь усыпан камелиями.
Покой, сошедший на меня ранним утром, отлетел, его сменило лихорадочное возбуждение прошедшей ночи.
Когда мы поженимся, размышлял я, раскачиваясь на стуле и покусывая кончик пера, ей не удастся так просто выставлять меня из своей комнаты.
Я буду завтракать вместе с ней.
Хватит спускаться в столовую одному.