— Теперь вам все ясно? — спросил я.
— Все, — ответила она.
— Значит, не стоит больше и говорить об этом?
— Не стоит, — ответила она.
Непринужденности, радости и смеха, которые мы вместе делили, когда я подарил ей драгоценности, не было и в помине.
Проклятие! Неужели крестный чем-нибудь обидел ее?
— Поднимите вуаль, — сказал я.
Мгновение она сидела неподвижно.
Затем взглянула на широкую спину Веллингтона и на грума, примостившегося рядом с ним на козлах.
Аллея перестала петлять, Веллингтон взмахнул кнутом, и лошади перешли на легкий аллюр.
Она подняла вуаль; в глазах, которые в упор смотрели на меня, не было улыбки, на что я надеялся, не было слез, чего я боялся. Они смотрели твердо, спокойно, невозмутимо, как глаза человека, который ездил по делам и уладил их, к своему полному удовлетворению.
Не знаю почему, но я почувствовал себя опустошенным и в каком-то смысле обманутым.
Я хотел, чтобы эти глаза были такими, какими я запомнил их на рассвете.
Возможно, это и глупо, но я думал, что она прячет их под вуалью именно потому, что они такие же, какими были утром.
Однако нет.
Должно быть, пока я терзался ожиданием, сидя на ступеньке перед дверью дома, вот так она и сидела напротив крестного за столом в его кабинете, решительная, практичная, холодная, не чувствуя ни смятения, ни тревоги.
— Я бы вернулась раньше, — сказала она, — но они настояли, чтобы я осталась на ленч, и я не могла им отказать.
Вы что-нибудь придумали?
Она отвернулась посмотреть на пейзаж, и я подумал: чем объяснить то, что она может сидеть вот так, словно мы не более чем двое случайных попутчиков, тогда как мне стоит немалых усилий сдержаться, не протянуть к ней руки и не обнять ее?
Со вчерашнего дня все изменилось.
Но она и вида не подает.
— Придумал, — сказал я, — но теперь это не имеет значения.
— Кендаллы сегодня вечером обедают в городе, — сказала она, — но потом заглянут к вам перед возвращением домой.
Полагаю, я добилась некоторого успеха у Луизы.
Сегодня она уже не держалась со мной так холодно.
— Я рад, — сказал я, — мне бы хотелось, чтобы вы стали друзьями.
— В сущности, я убедилась, что была права.
Она и вы — прекрасная пара.
Она рассмеялась, но я не смеялся вместе с ней.
Жестоко, подумал я, подшучивать над бедной Луизой.
Видит Бог, я не держал на нее зла и всей душой желал ей найти мужа.
— Думаю, — сказала Рейчел, — ваш крестный осуждает меня, на что имеет полное право, но к концу ленча мы, по-моему, хорошо поняли друг друга.
Напряжение прошло, и беседа заладилась.
Мы вспомнили о наших планах встретиться в Лондоне.
— В Лондоне? — спросил я.
— Разве вы все еще намерены ехать в Лондон?
— Ну да! — сказала она. — Почему бы и нет?
Я не ответил.
Безусловно, она имеет право съездить в Лондон, если ей так угодно.
Возможно, она хочет походить по магазинам, сделать покупки, тем более теперь, когда деньги в ее распоряжении, и все же… конечно, она могла бы немного подождать, и мы бы поехали вместе.
Нам надо обсудить столько вопросов… но я колебался.
И вдруг меня неожиданно пронзила мысль, которая до сих пор не приходила мне в голову.
Со смерти Эмброза прошло только девять месяцев.
Нас все осудят, если мы обвенчаемся раньше июля.
Так или иначе, день поставил передо мной вопросы, которых не было в полночь, но я не хотел думать о них.
— Давайте не поедем сразу домой, — сказал я.
— Погуляйте со мной в лесу.
— Хорошо, — согласилась она.
Мы остановились у домика лесничего в долине, вышли из экипажа и, отпустив Веллингтона, пошли по тропинке, которая пролегала вдоль ручья, затем круто сворачивала и, петляя, взбегала по склону холма.
Здесь и там под деревьями виднелись островки первоцвета, и она всякий раз наклонялась, срывала цветы и вдруг, словно ненароком вспомнив о Луизе, сказала, что эта девушка знает толк в садовом искусстве, а со временем и немного поучившись будет разбираться в нем еще лучше.