Наконец крестный с бокалом в руке наклонился в мою сторону и, улыбаясь, сказал:
— За твое двадцатипятилетие, Филипп.
Долгой жизни и счастья.
Все трое смотрели на меня, и то ли от выпитого вина, то ли от полноты сердца, но я вдруг понял, что и крестный и Луиза — мои самые дорогие и самые надежные друзья, что я очень люблю их, а Рейчел, моя любовь, со слезами на глазах кивает мне и улыбкой старается ободрить меня.
Вот он, самый подходящий момент.
Слуги вышли из комнаты, и тайна останется между нами четырьмя.
Я встал, поблагодарил их и, налив себе бокал, сказал:
— У меня тоже есть тост, который я хотел бы предложить сегодня вечером.
С этого утра я счастливейший из людей.
Крестный, и ты, Луиза, я хочу выпить за Рейчел, которая скоро станет моей женой.
Я осушил бокал и, улыбаясь, посмотрел на них сверху вниз.
Никто не ответил, никто не шелохнулся, на лице крестного я увидел выражение растерянности, Рейчел перестала улыбаться и во все глаза смотрела на меня — лицо ее превратилось в застывшую маску.
— Вы окончательно потеряли рассудок, Филипп, — сказала она.
Я опустил бокал.
Рука у меня дрожала, и я поставил его слишком близко к краю стола.
Он опрокинулся, упал на пол и разбился вдребезги.
Сердце бешено стучало у меня в груди.
Я был не в силах отвести взгляд от ее спокойного побелевшего лица.
— Извините, если я слишком поспешил с этой новостью, — сказал я.
— Не забудьте, Рейчел, сегодня мой день рождения и они — мои старинные друзья.
В ушах у меня зашумело, и, чтобы не упасть, я ухватился за стол.
Казалось, она не поняла моих слов.
Она отвернулась от меня и обратилась к крестному и Луизе.
— Я думаю, — сказала она, — день рождения и вино бросились Филиппу в голову.
Простите ему эту нелепую мальчишескую выходку и, если можете, забудьте о ней.
Он извинится, когда придет в себя.
Не перейти ли нам в гостиную?
Она встала и первой вышла из столовой.
Я продолжал стоять, тупо уставившись на послеобеденный беспорядок: крошки хлеба, залитые вином скатерть и салфетки, отодвинутые стулья; я ничего не чувствовал, совсем ничего. На месте сердца была пустота.
Я немного подождал, затем, пока Сиком и молодой Джон не пришли убрать со стола, спотыкаясь вышел из столовой, добрел до библиотеки и уселся в темноте перед потухшим камином.
Свечи не были зажжены, поленья превратились в золу.
Через полуоткрытую дверь до меня доносились приглушенные голоса из гостиной.
Я прижал руки к вискам. Голова раскалывалась, на языке чувствовался кисловатый привкус вина.
Если я спокойно посижу в темноте, подумал я, то, может быть, восстановлю равновесие и оцепенение пройдет.
Вино виновато в том, что я допустил промах.
Но почему она так недовольна?
Мы могли бы взять с них клятву хранить тайну.
Они бы поняли.
Я продолжал сидеть в библиотеке, с нетерпением ожидая, когда уедут Кендаллы.
И вот — время тянулось бесконечно долго, хотя прошло не более десяти минут, — голоса стали громче, они вышли в холл. Я слышал, как Сиком открыл дверь, пожелал им доброй ночи, слышал, как зашуршали по гравию колеса экипажа и звякнул дверной засов.
В голове у меня прояснилось.
Я сидел и слушал.
Я услышал шорох ее платья.
Он приблизился к полуоткрытой двери библиотеки, на мгновение замер и удалился; с лестницы донеслись ее шаги.
Я встал с кресла и пошел за ней.
Я нагнал ее у поворота коридора, где она остановилась задуть свечи.
В мерцающем свете наши глаза встретились.
— Я думала, вы легли спать, — сказала она.
— Вам лучше уйти, пока вы еще чего-нибудь не натворили.
— Теперь, когда они уехали, — сказал я, — вы простите меня, Рейчел?