Поверьте, вы можете доверять Кендаллам.
Они не выдадут наш секрет.
— Боже правый, надеюсь, что нет, поскольку они его не знают, — ответила она.
— Из-за вас я чувствую себя служанкой, которая прячется с грумом на чердаке.
Прежде мне бывало стыдно, но такого стыда я никогда не знала.
И снова это чужое бледное лицо, от которого веяло холодом.
— Вчера в полночь вам не было стыдно, — сказал я, — вы дали мне обещание и не рассердились.
Я бы немедленно ушел, если бы вы попросили.
— Я? Обещание? — сказала она.
— Какое обещание?
— Выйти за меня замуж, Рейчел, — ответил я.
У нее в руке был подсвечник.
Она подняла его, и пламя свечи осветило мое лицо.
— Вы смеете, Филипп, — проговорила она, — заявлять мне, что вчера ночью я пообещала выйти за вас замуж?
За обедом я при Кендаллах сказала, что вы потеряли рассудок, и была права.
Вы прекрасно знаете, что я ничего вам не обещала.
Я во все глаза уставился на нее.
Рассудок потерял не я, а она.
Я чувствовал, что мое лицо пылает.
— Вы спросили меня, чего я хочу, — сказал я, — каково мое желание на свой день рождения.
И тогда и сейчас я мог бы просить только об одном — чтобы вы вышли за меня замуж.
Что же еще я мог иметь в виду?
Она не ответила.
Она продолжала смотреть на меня, недоверчивая, недоумевающая, как человек, услышавший слова на чужом языке, которые он не в состоянии ни перевести, ни постигнуть, и вдруг я с болью и отчаянием осознал, что мы действительно говорим на разных языках: все, что произошло между нами, произошло по ошибке.
Как она не поняла, о чем я просил ее в полночь, так и я в своем восторженном ослеплении не понял, что она дала мне; то, что я считал залогом любви, было совсем иное, лишенное смысла, и она истолковала это по-своему.
Если ей было стыдно, то мне было стыдно вдвойне — оттого, что она могла настолько превратно понять меня.
— Позвольте мне выразиться по-простому, — сказал я.
— Когда мы обвенчаемся?
— Никогда, Филипп, — ответила она и сделала жест, будто приказывая мне уйти.
— Запомните раз и навсегда.
Мне жаль, если вы надеялись на это.
У меня не было намерения вводить вас в заблуждение.
А теперь — доброй ночи.
Она повернулась, чтобы уйти, но я крепко схватил ее за руку.
— Значит, вы не любите меня? — спросил я.
— Это было притворство?
Но, Боже мой, почему вчера ночью вы не сказали мне правду и не попросили меня уйти?
И снова в ее глазах недоумение; она не поняла.
Мы были совсем чужие, нас ничто не связывало.
Она явилась из иной земли, принадлежала иной расе.
— Вы смеете упрекать меня за то, что произошло? — сказала она.
— Я хотела отблагодарить вас, вот и все.
Вы подарили мне драгоценности.
Думаю, в эту минуту я познал все, что до меня познал Эмброз.
Я понял, что он видел в ней, чего страстно желал, но так и не получил.
Я познал мучение и боль, и бездна между мной и Рейчел сделалась еще глубже.
Ее глаза, такие темные и не похожие на наши, пристально смотрели на нас обоих и не понимали нас.
В мерцающем свете свечи рядом со мной — в тени — стоял Эмброз.
Мы смотрели на нее, терзаемые мукой безнадежности, а в устремленных на нас глазах горело обвинение.
Ее полуосвещенное лицо тоже было чужим — маленькое узкое лицо со старинной монеты.