Рука, которую я держал, уже не была теплой.
Холодные хрупкие пальцы изо всех сил старались освободиться, кольца царапали мне ладонь.
Я выпустил ее руку и тут же захотел вновь прикоснуться к ней.
— Почему вы так смотрите на меня? — прошептала она.
— Что я вам сделала?
Вы изменились в лице.
Я пытался придумать, что еще я могу отдать ей.
Ей принадлежали имение, деньги, драгоценности.
Ей принадлежали моя душа, мое тело, мое сердце.
Имя? Но и его она уже носила.
Ничего не осталось.
Разве что страх… Я взял из ее руки подсвечник и поставил его на выступ над лестницей.
Я положил пальцы ей на горло и сцепил их кольцом; теперь она не могла пошевелиться и только смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
Казалось, я держу в руках испуганную птицу, которая, если я чуть сожму пальцы, немного побьется и умрет, а если ослаблю — вырвется на волю и улетит.
— Не покидайте меня, — сказал я. — Поклянитесь, что не покинете… никогда… никогда…
Она попыталась пошевелить губами в ответ, но не смогла.
Я выпустил ее.
Она отшатнулась от меня, прижимая пальцы к горлу.
По обеим сторонам жемчужного колье, там, где только что были мои руки, проступили две красные полосы.
— Теперь вы выйдете за меня? — спросил я.
Вместо ответа она попятилась от меня по коридору; ее глаза не отрывались от моего лица, пальцы по-прежнему закрывали горло.
Я увидел на стене свою тень, чудовищную, бесформенную, неузнаваемую.
Я видел, как Рейчел скрылась под сводом.
Слышал, как захлопнулась дверь и ключ повернулся в замке.
Я пошел в свою комнату и, случайно заметив в зеркале собственное отражение, остановился и внимательно посмотрел на него.
С каплями пота на лбу, без кровинки в лице, передо мной стоял… Эмброз?
Я пошевелился и снова стал самим собой; я увидел сутулые плечи, слишком длинные, неуклюжие руки и ноги, увидел нерешительного, простодушного Филиппа, позволившего себе мальчишескую выходку, которую Рейчел просила Кендаллов простить и забыть.
Я распахнул окно, но луны в эту ночь не было. Лил дождь.
Ветер откинул портьеру, растрепал альманах, лежавший на каминной доске, и сбросил его на пол.
Я наклонился, поднял книгу, вырвал из нее лист и, скомкав, бросил в огонь.
Конец моему дню рождения.
Конец дню всех дураков.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Утром, когда я сидел за завтраком, глядя невидящими глазами на ревущую за окном непогоду, в столовую вошел Сиком с запиской на подносе.
Я увидел ее, и сердце мое екнуло.
Может быть, она просит меня подняться в ее комнату… Но писала не Рейчел.
Почерк был крупнее и более округлый.
Записка была от Луизы.
— Ее только что принес грум мистера Кендалла, сэр, — сказал Сиком, — он ждет ответа.
Я прочел записку.
«Дорогой Филипп. Я очень огорчена тем, что произошло вчера вечером.
Думаю, я лучше отца понимаю, что ты пережил.
Прошу тебя, помни: я твой друг и всегда им буду.
Сегодня утром мне надо съездить в город.
Если ты чувствуешь потребность с кем-нибудь поговорить, я могла бы встретиться с тобой у церкви незадолго до полудня.
Луиза».
Я положил записку в карман и попросил Сикома принести перо и бумагу.
Кто бы ни предлагал мне встретиться, моим первым побуждением всегда, а в то утро особенно, было набросать слова благодарности и отказаться.
Однако когда Сиком принес перо и бумагу, я решил поступить иначе.
Бессонная ночь, агония одиночества неожиданно пробудили во мне стремление отвести с кем-нибудь душу.