Луиза была мне ближе всех.
Итак, я написал ей, что приеду утром в город и отыщу ее в церкви.
— Отдайте это груму мистера Кендалла и скажите Веллингтону, чтобы он оседлал Цыганку к одиннадцати часам, — сказал я.
После завтрака я пошел в контору, привел в порядок счета и написал письмо, начатое накануне.
Мозг мой работал вяло, как в тумане, и я, скорее в силу привычки, чем по необходимости, отмечал факты, цифры и выписывал их на листок.
Покончив с делами, я прошел в конюшню, торопясь уехать из дома и оказаться подальше от всего, что было с ним связано.
Я не поехал по аллее через лес, полный вчерашних воспоминаний, а свернул в сторону и напрямик через парк поскакал к большой дороге.
Моя лошадь, резвая и нервная, как молодая лань, испугавшись непонятно чего, насторожила уши, встала на дыбы и бросилась в кустарник. Неистовый ветер на славу потрудился над нами обоими.
Ненастье, обычное для наших краев в феврале и марте, наконец наступило.
Не было больше мягкого тепла последних недель, гладкого моря, солнца.
Огромные хвостатые тучи с черными краями неслись с запада и время от времени с неожиданной яростью обрушивали на землю потоки града.
Море в западной бухте кипело и билось о берег.
В полях по обеим сторонам дороги кричали чайки, усеявшие свежевспаханную землю в поисках взлелеянных ранней весной зеленых побегов.
Нат Брей, которого я так быстро выставил прошлым утром, стоял у своих ворот, укрывшись от града свисающим с плеч мокрым мешком; он поднял руку и прокричал мне приветствие, но ветер отнес звук его голоса в сторону.
Даже на большой дороге я слышал шум моря.
На западе, где мелкая вода едва покрывала песок, оно отливало от берега, взбивая пушистую пену, на востоке, перед устьем, катились огромные длинные валы; они обрушивались на скалы у входа в гавань, и рев бурунов сливался с воем колючего ветра, который сносил живые изгороди и гнул долу покрытые почками деревья.
Я спустился с холма и въехал в город. Людей на улицах почти не было, а те, кого я видел, шли, согнувшись под ветром, с покрасневшими от холода носами.
Я оставил Цыганку в «Розе и Короне» и по тропинке поднялся к церкви.
Луиза пряталась от ветра на паперти между колоннами.
Я открыл тяжелую дверь, и мы вошли в церковь.
После ненастья, бушующего за стенами, она казалась особенно тихой; на нас дохнуло знакомой прохладой, гнетущей, тяжелой, и запахом тления, какой бывает только в церквах.
Мы сели у лежачей мраморной фигуры моего предка в окружении фигур рыдающих сыновей и дочерей, и я подумал, сколько Эшли рассеяно по нашей округе — одни лежат здесь, другие в моем собственном приходе, — как они любили, страдали, как обрели последний приют.
В церкви стояла тишина, и мы инстинктивно заговорили шепотом.
— Я давно переживаю из-за тебя, — сказала Луиза, — с Рождества и даже раньше.
Но я не могла сказать тебе этого.
Ты бы не стал слушать.
— Напрасно, — ответил я, — до вчерашнего вечера все шло очень хорошо.
Я сам виноват, что сказал лишнее.
— Ты бы и не сказал, — возразила она, — если бы не верил, что это правда.
Она притворялась с самого начала, и сперва, до ее приезда, ты был к этому готов.
— Она не притворялась, — сказал я, — до последних часов.
Если я ошибся, то мне некого винить, кроме самого себя.
Внезапный ливень с шумом обрушился на южные окна церкви, и в боковом приделе с высокими колоннами стало еще темнее.
— Зачем она приехала сюда в сентябре? — спросила Луиза.
— Зачем проделала весь этот путь? Чтобы разыскать тебя?
Она приехала в Англию, в Корнуолл, с определенной целью. И добилась своего.
Я повернулся и взглянул на Луизу.
Ее серые глаза смотрели открыто и прямо.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
— Теперь у нее есть деньги, — сказала Луиза.
— Ради этого она и отправилась в путешествие.
Когда я учился в пятом классе в Харроу, мой классный наставник однажды сказал нам, что истина — это нечто неуловимое, невидимое; иногда, сталкиваясь с ней, мы не узнаем ее, и обрести и постичь ее дано только старикам на пороге смерти либо очень чистым душой и очень молодым.
— Ты ошибаешься, — сказал я. — Ты ничего о ней не знаешь.
Она — женщина импульсивная, эмоциональная, ее настроения непредсказуемы и странны, но, видит Бог, не в ее натуре быть иной.
Порыв заставил ее покинуть Флоренцию.
Чувство привело ее сюда.
Она осталась, потому что была счастлива и потому что имела право остаться.
Луиза с состраданием посмотрела на меня и положила руку мне на колено.
— Если бы ты не был так уязвим, — сказала она, — миссис Эшли не осталась бы.
Она посетила бы моего отца, заключила бы с ним сделку и уехала.