Я пошел в «Розу и Корону» и уселся там в небольшой комнатке.
Луиза была права, она не помогла мне.
Я пришел за поддержкой и утешением, но не нашел их.
Одни сухие, холодные факты, искаженные до неузнаваемости.
Все, что она говорила, имело бы смысл для того, в ком сильна жилка законника.
Я знал, как скрупулезно взвешивает подобные вещи крестный, не принимая во внимание человеческое сердце.
Не вина Луизы, если она унаследовала его рассудительность и трезвость.
Я лучше ее знал, что встало между Рейчел и мною.
Гранитная плита в лесу над долиной и все те месяцы, что не я был рядом с Рейчел.
«Ваша кузина Рейчел, — сказал Райнальди, — женщина импульсивная».
Под влиянием порыва позволила она мне полюбить себя.
Под влиянием порыва оттолкнула.
Эмброз испытал это, Эмброз понимал.
И ни для него, ни для меня не могло быть другой женщины, другой жены.
Долго сидел я в холодной комнате «Розы и Короны».
Хоть я и не был голоден, хозяин принес мне холодную баранину и эль.
Наконец я вышел из таверны и остановился у причала, глядя, как поднявшаяся вода плещется на ступенях.
Рыбацкие суденышки раскачивались у своих буев, какой-то старик вычерпывал воду со дна лодки; он сидел спиной к ветру и не видел, что брызги, летящие с каждым новым буруном, делают напрасными все его усилия.
Тучи опустились еще ниже, и плащ густого тумана окутал деревья на противоположном берегу.
Если я хотел вернуться домой, не промокнув до нитки и не простудив Цыганку, следовало поспешить, пока погода не стала еще хуже.
Вокруг никого не было видно, все попрятались по домам.
Я вскочил в седло, поднялся на холм, чтобы сократить путь, свернул к перепутью Четырех Дорог и вскоре выехал на аллею, ведущую к дому.
Здесь мы были более или менее укрыты от ветра, но не успели преодолеть и сотни ярдов, как Цыганка вдруг споткнулась и захромала. Из опасения лишних слухов я не заехал в сторожку, чтобы извлечь камешек, застрявший между копытом и подковой, а спешился и осторожно повел лошадь к дому.
Ураган разбросал по тропе обломанные ветви; деревья, еще вчера застывшие в сонном покое, раскачивались из стороны в сторону, отрясая мелкие капли дождя.
Из болотистой долины поднималось белое облако тумана; я задрожал и только теперь понял, что весь день, весь этот бесконечный день, меня трясло от холода — и в церкви, пока я сидел там с Луизой, и в комнате с погасшим камином в «Розе и Короне».
Со вчерашнего дня мир изменился.
Я вывел Цыганку на тропу, по которой шел вчера с Рейчел.
Вокруг берез, там, где мы собирали цветы, еще были видны наши следы.
Пучки первоцвета, грустные, поникшие, сиротливо лежали на мокром мху.
Казалось, дороге не будет конца. Цыганка заметно хромала, и я вел ее под уздцы. Моросящий дождь попадал за воротник моей куртки и холодил спину.
Подходя к дому, я чувствовал такую усталость, что, даже не поздоровавшись с Веллингтоном, молча бросил ему поводья и ушел, оставив его смотреть мне вслед вытаращенными от удивления глазами.
Видит Бог, после вчерашнего вечера я не имел ни малейшего желания пить ничего, кроме воды, но я слишком устал и промок и подумал, что глоток коньяка, пусть и невыдержанного, может согреть меня.
Когда я вошел в столовую, молодой Джон накрывал стол к обеду.
Он вышел в буфетную за рюмкой, и, ожидая его, я заметил, что на столе стоят три прибора.
Когда он вернулся, я показал на них рукой:
— Почему три?
— Мисс Паско, — ответил он, — она здесь с часу дня.
Госпожа поехала навестить их утром, вскоре после того как вы ушли.
Она привезла с собой мисс Паско.
Она приехала погостить.
Ничего не понимая, я уставился на молодого Джона:
— Мисс Паско приехала погостить?
— Да, сэр, — ответил он.
— Мисс Мэри Паско, та самая, которая преподает в воскресной школе.
Все утро мы занимались тем, что готовили для нее розовую комнату.
Она сейчас с госпожой в будуаре.
Он продолжал накрывать стол, а я, забыв про коньяк, поставил рюмку на буфет и поднялся к себе.
На столе в моей комнате лежала записка, написанная Рейчел.
Я развернул ее.
Обращения не было, только дата: