— Вам нездоровится, мистер Филипп, сэр? — спросил он.
— Могу я предложить горчичную ванну и горячий грог?
Вот что значит выезжать верхом в такую погоду!
— Ничего, Сиком, благодарю вас, — ответил я.
— Просто я немного устал.
— И обедать не будете, мистер Филипп?
Сегодня у нас дичь и яблочный пирог.
Все уже готово.
Обе дамы сейчас в гостиной.
— Нет, Сиком.
Я плохо спал эту ночь.
Утром мне станет лучше.
— Я передам госпоже, — сказал он. — Она очень огорчится.
По крайней мере, оставаясь в своей комнате, я, возможно, увижусь с Рейчел наедине.
Может быть, после обеда она зайдет справиться о моем самочувствии…
Я разделся и лег в постель.
Должно быть, я действительно простудился.
Простыни казались мне ледяными, я откинул их и забрался под одеяло.
Я весь окоченел, в голове стучало — никогда прежде я не испытывал ничего подобного.
Я лежал и ждал, когда они кончат обедать.
Я слышал, как они прошли через холл в столовую, не переставая разговаривать — хотя бы от этого я был избавлен, — затем, после долгого перерыва, вернулись в гостиную.
Где-то после восьми часов я услышал, как они поднимаются по лестнице.
Я сел в кровати и накинул на плечи куртку.
Быть может, она выберет именно этот момент, чтобы зайти ко мне.
Несмотря на грубое шерстяное одеяло, мне все еще было холодно, ноги и шея ныли, голова горела как в огне.
Я ждал, но она не пришла.
Очевидно, они сидели в будуаре.
Я слышал, как часы пробили девять, затем десять, одиннадцать.
После одиннадцати я понял, что она не намерена заходить ко мне.
Значит, пренебрежение — не что иное, как часть наказания, которому меня подвергли.
Я встал с кровати и вышел в коридор.
Они уже разошлись по своим комнатам: я слышал, как Мэри Паско ходит по розовой спальне, время от времени противно покашливая, чтобы прочистить горло, — еще одна привычка, которую она переняла у матери.
Я прошел по коридору к комнате Рейчел.
Я положил пальцы на ручку двери и повернул ее.
Но дверь не открылась.
Она была заперта.
Я осторожно постучал.
Рейчел не ответила.
Я медленно вернулся в свою комнату, лег в постель и долго лежал без сна. Согреться мне так и не удалось.
Помню, что утром я оделся, но совершенно не помню, как молодой Джон разбудил меня, как я завтракал; запомнилась лишь страшная головная боль и прострелы в шее.
Я пошел в контору и сел за стол.
Я не писал писем. Ни с кем не встречался.
Вскоре после двенадцати ко мне вошел Сиком сказать, что дамы ждут меня к ленчу.
Я ответил, что не хочу никакого ленча.
Он подошел ближе и заглянул мне в лицо.
— Мистер Филипп, вы больны, — сказал он.
— Что с вами?
— Не знаю, — ответил я.
Он взял мою руку и ощупал ее.
Затем вышел из конторы, и я услышал в окно его торопливые шаги через двор.