Она отправилась в Бодмин, чтобы там пересесть в лондонский дилижанс.
В доме она оставила Мэри Паско следить за мной.
Слуги, Сиком, молодой Джон — все покинули меня; осталась только Мэри Паско.
— Пожалуйста, уйдите, — сказал я.
— Мне никто не нужен.
Чья-то рука коснулась моего лба.
Рука Мэри Паско.
Я сбросил ее.
Но она снова вернулась — крадущаяся, холодная. Я громко закричал: «Уйдите!» — но рука крепко прижалась ко мне, сковала ледяным холодом и вдруг обратилась в лед на моем лбу, на шее, превратив меня в пленника.
Затем я услышал, как Рейчел шепчет мне на ухо:
— Дорогой, лежите спокойно.
Это поможет вашей голове.
И постепенно она перестанет болеть.
Я попробовал повернуться, но не смог.
Значит, она все-таки не уехала в Лондон?
Я сказал:
— Не покидайте меня.
Обещайте не покидать меня.
Она сказала:
— Обещаю.
Я все время буду с вами.
Я открыл глаза, но не увидел ее, в комнате было темно.
Ее форма изменилась. Это была уже не моя спальня, а длинная и узкая монашеская келья.
Кровать жесткая, как железо.
Где-то горела свеча, скрытая экраном.
В нише на противоположной стене — коленопреклоненная мадонна.
Я громко позвал:
— Рейчел… Рейчел…
Я услышал торопливые шаги, и вот она, ее рука в моей руке, говорит:
— Я с вами.
Я снова закрыл глаза.
Я стоял на мосту через Арно и давал клятву уничтожить женщину, которую никогда не видел.
Вздувшаяся вода, вскипая бурыми пузырями, текла под мостом. Рейчел, девушка-нищенка, подошла ко мне, протягивая пустые ладони.
Она была обнажена, и только на шее у нее мерцало жемчужное колье.
Вдруг она показала на воду: там со сложенными на груди руками покачивался Эмброз.
Он проплыл мимо нас вниз по реке и скрылся, а за ним медленно, величественно, с поднятыми вверх прямыми окоченелыми лапами плыло тело мертвой собаки.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Дерево за моим окном было покрыто густой листвой — первое, на что я обратил внимание.
Я смотрел на него в замешательстве.
Когда я лег в постель, почки едва набухали.
Листва показалась мне очень странной.
Правда, портьеры были задернуты, но я хорошо помню, что, когда утром в мой день рождения я выглянул из окна и посмотрел на лужайку, почки были совсем тугими.
Голова больше не болела, скованность прошла.
Должно быть, я проспал много часов подряд, возможно, день или даже больше.
Если в доме кто-нибудь болен, времени просто не замечаешь.
Конечно же, я много раз видел бородатого доктора Гилберта и того, другого, тоже чужого.
Комната постоянно во тьме.
Теперь было светло.
Я чувствовал, что лицо у меня заросло щетиной — надо обязательно побриться.
Я поднял руку к подбородку.