Ослепительное сияние померкло.
Желтые дома, желтые стены, даже бурая пыль перестали источать жар.
Дома вновь обрели цвет — возможно, блеклый, приглушенный, но в отсветах истощившего силу солнца — более нежный и приятный для глаз.
Стройные неподвижные кипарисы стали чернильно-зелеными.
Возница остановил экипаж у закрытых ворот в длинной высокой стене, повернулся на козлах и через плечо сверху вниз посмотрел на меня.
«Вилла Сангаллетти», — сказал он.
Мое путешествие закончилось.
Я знаком попросил его подождать. Вышел из экипажа и, подойдя к воротам, дернул шнурок колокольчика.
За воротами раздался звон.
Мой возница отвел лошадь к обочине дороги, сошел с козел и, стоя у канавы, отгонял шляпой мух.
Лошадь, бедная заморенная кляча, поникла в оглоблях; после подъема у нее не осталось сил даже на то, чтобы щипать траву на обочине, и она дремала, время от времени прядая ушами.
Из-за ворот не доносилось ни звука, и я снова позвонил.
На этот раз послышался приглушенный собачий лай; он усилился, когда открылась какая-то дверь; раздраженный женский голос резко оборвал капризный детский плач, и мой слух уловил звук шагов, приближающихся к воротам с противоположной стороны.
Лязг отодвигаемых засовов, скрежет железа о камни — и ворота открылись.
Меня внимательно разглядывала женщина в крестьянской одежде.
Подойдя к ней, я спросил:
«Вилла Сангаллетти?
Синьор Эшли?»
Собака, сидевшая на цепи в сторожке, где жила женщина, залаяла еще громче.
Передо мной лежала аллея, в конце которой я увидел саму виллу, безжизненную, с закрытыми ставнями.
Женщина сделала движение, словно собираясь захлопнуть передо мною ворота, собака продолжала лаять, ребенок снова заплакал.
Щека женщины отекла и распухла, как будто у нее болели зубы, и, чтобы унять боль, она прижимала к ней край шали.
Я протиснулся за ней и повторил:
«Синьор Эшли».
Она вздрогнула, словно впервые увидела мое лицо, и возбужденно заговорила, указывая на виллу.
Затем быстро повернулась и позвала кого-то из сторожки.
В открытой двери показался мужчина с ребенком на плече — очевидно, ее муж.
Он унял собаку, на ходу задавая вопросы жене.
В стремительном потоке слов, который она обрушила на мужа, я уловил слово
«Эшли», затем «англичанин», и теперь уже он вздрогнул и во все глаза уставился на меня.
Мужчина выглядел более прилично: он был опрятнее, у него были честные глаза, и, как только он взглянул на меня, на его лице появилось выражение искреннего участия. Он что-то шепнул жене, и она вместе с ребенком отошла к двери сторожки и оттуда смотрела на нас, по-прежнему прижимая шаль к распухшему лицу.
— Я говорю немного по-английски, — сказал он.
— Могу я вам помочь?
— Я приехал повидаться с мистером Эшли, — сказал я.
— Он и миссис Эшли на вилле?
На лице мужчины отразилось еще большее сочувствие.
Он нервно сглотнул.
— Синьор — сын мистера Эшли? — спросил он.
— Нет, — нетерпеливо ответил я, — его двоюродный брат.
Они дома?
Он сокрушенно покачал головой:
— Значит, вы приехали из Англии, синьор, и еще ничего не знаете?
Что я могу сказать?
Это очень печально, не знаю что и сказать… Синьор Эшли… он умер три недели назад… Совсем неожиданно.
Очень печально.
Как только его похоронили, графиня заперла виллу и уехала.
Не знаем, вернется ли она.
Собака снова залаяла, и он отвернулся успокоить ее.
Я чувствовал, как кровь отлила у меня от лица.
Я был потрясен.