Я вспомнил, как она готовила лекарства для наших арендаторов, которые болели зимой, и как я подшучивал над ней, называя повитухой и аптекарем.
— Откуда вы знаете такие вещи? — спросил я.
— О них я узнала от матери, — ответила она.
— Мы, римляне, очень древние и очень мудрые.
При этих словах вновь что-то шевельнулось в моей памяти, но я не мог вспомнить, что именно.
Думать мне было еще трудно, оставалось лежать в постели, держа ее за руку.
— Почему дерево за моим окном покрыто листвой? — спросил я.
— Так и положено во вторую неделю мая, — сказала она.
Неужели я провалялся в беспамятстве несколько недель?
Я не мог вспомнить, из-за чего я слег.
Рейчел на меня рассердилась, но причина ее недовольства стерлась из моей памяти; она пригласила в дом Мэри Паско, но почему?
То, что мы обвенчались перед моим днем рождения, не вызывало сомнений, но я не помнил ни церкви, ни церемонии, хотя и знал твердо, что крестный с Луизой и маленькая Элис Табб были моими свидетелями.
Я помнил, что был очень счастлив.
И вдруг — беспричинное отчаяние… Затем я заболел.
Но теперь это уже не важно, теперь все снова хорошо.
Я не умер, и на дворе май.
— Думаю, я уже достаточно окреп, чтобы встать, — сказал я.
— Ни в коем случае, — возразила она.
— Возможно, через неделю вы немножко посидите у окна.
А еще через некоторое время пройдетесь до моего будуара.
Может быть, к концу месяца мы спустимся вниз и посидим на воздухе.
Но это мы еще посмотрим.
И верно, мои силы восстанавливались не быстрее, чем она говорила.
Никогда в жизни не чувствовал я себя таким увальнем, как в тот день, когда впервые после болезни сел на кровати и спустил ноги на пол.
Комната поплыла у меня перед глазами.
По одну сторону от меня стоял Сиком, по другую — молодой Джон, и я сидел между ними — слабый, как новорожденный младенец.
— Боже мой, мадам, он снова вырос! — произнес Сиком с выражением такого ужаса на лице, что мне пришлось снова откинуться на подушки — теперь уже от смеха.
— В конце концов, можете показывать меня на бодминской ярмарке, — сказал я и вдруг увидел себя в зеркале, исхудалого, бледного, с каштановой бородой, — ни дать ни взять апостол.
— Отправлюсь-ка я проповедовать по округе, — сказал я.
— За мной пойдут тысячи.
Как вы думаете?
— Я предпочитаю, чтобы вы побрились, — серьезно сказала Рейчел.
— Принесите, пожалуйста, бритву, Джон, — сказал я; но когда с бритьем было покончено и мое лицо вновь стало голым, я почувствовал, что в чем-то утратил былое достоинство и снова низведен до положения школьника.
Как упоительны были эти дни выздоровления!
Рейчел всегда со мной…
Разговаривали мы мало — беседа быстро утомляла меня и вызывала легкую головную боль.
Больше всего я любил сидеть у открытого окна своей комнаты; чтобы развлечь меня, Веллингтон приводил лошадей и пускал их кругами по широкой подъездной аллее перед домом, как на манеже.
Когда ноги у меня немного окрепли, я стал приходить в будуар; туда приносили еду, и Рейчел ухаживала за мной, как заботливая нянька за ребенком. Однажды я даже сказал, что если ей до конца жизни суждено ходить за больным мужем, то ей некого винить, кроме себя самой.
Услышав мои слова, она как-то странно взглянула на меня, хотела что-то сказать, но помедлила и заговорила совсем о другом.
Я помнил, что наше венчание держалось в тайне от слуг; наверное, думал я, с тем, чтобы объявить о нем, когда истечет год со дня смерти Эмброза; возможно, она боялась, что я могу проявить неосторожность в присутствии Сикома, и потому держал язык за зубами.
Через два месяца мы всем объявим о нашем браке, а до тех пор я запасусь терпением.
Думаю, с каждым днем я любил ее все сильнее; да и она была гораздо более нежна и ласкова, чем когда-либо раньше.
Когда я в первый раз спустился вниз и вышел из дома, меня поразило, как много она успела сделать за время моей болезни.
Дорожка с террасами была закончена, будущий водоем нижнего сада рядом с дорожкой выкопан на всю его огромную глубину — оставалось лишь выложить камнями дно и берега.
Я стоял на возвышающейся над водоемом террасе и с непонятным самому себе чувством смотрел в разверзшуюся подо мной бездну, темную, зловещую. Работавшие внизу люди подняли головы и, улыбаясь, смотрели на меня.
Тамлин, светясь от гордости (Рейчел отправилась навестить его жену), проводил меня в цветник, и, хотя камелии уже осыпались, еще цвели рододендроны, оранжевый барбарис и склоненные в сторону поля ветви ракитника роняли лепестки с поникших гроздей нежно-золотистых соцветий.
— На будущий год нам придется пересадить их, — сказал Тамлин.
— При той скорости, с какой они растут, ветки протянутся слишком близко к полю и семена погубят скот.
Он протянул руку к ветке, и я заметил, что на месте облетевших соцветий уже образуются стручки с мелкими семенами внутри.
— По ту сторону от Сент-Остелла один парень умер, поев их, — сказал Тамлин и бросил стручок через плечо.