Значит, придется смириться с тем, что она пожелает делить время между Англией и Италией, и, поскольку я буду вынужден поступать также, надо заняться поисками управляющего, чьим заботам можно вверить имение.
— Может быть, крестный кого-нибудь знает, — вслух подумал я.
— Кого-нибудь? Для чего? — спросила она.
— Как для чего? Чтобы принять управление имением на время нашего отсутствия, — ответил я.
— Едва ли это необходимо, — сказала она.
— Вы пробудете во Флоренции не больше нескольких недель, если приедете.
Хотя, возможно, она вам так понравится, что вы решите задержаться.
Весной Флоренция прекрасна.
— К черту весну, — сказал я.
— Когда бы вы ни решили отправиться, я поеду с вами.
И опять на ее лице тень, в глазах — смутное опасение.
— Мы вернемся к этому, — сказала она, — посмотрите, уже начало десятого, вы еще не засиживались так поздно.
Позвать Джона или вы сами справитесь?
— Не надо никого звать.
Я медленно поднялся с кресла — у меня почему-то ослабели ноги, — опустился рядом с ней на колени и обнял ее.
— Это просто невыносимо, — сказал я, — моя комната… одиночество… а вы так близко, в нескольких шагах по коридору… Может быть, сказать им?
— Сказать? О чем? — спросила она.
— О том, что мы обвенчались, — ответил я.
Она сидела, замерев в моих руках, не вздрогнула, не шелохнулась.
Казалось, она окоченела, словно жизнь и душа отлетели от нее.
— О Боже… — прошептала она; затем положила руки мне на плечи и посмотрела в глаза:
— Что вы имеете в виду, Филипп?
В голове у меня застучало, будто проснулось запоздалое эхо боли, мучившей меня последние недели.
Удары раздавались все глубже, глубже, и с ними пришел страх.
— Скажите слугам, пожалуйста, — попросил я.
— Тогда я могу оставаться с вами, и в этом не будет ничего неестественного, ничего предосудительного — ведь мы обвенчались… Я увидел выражение ее глаз, и голос мой замер.
— Но, Филипп, дорогой, мы не обвенчались! — сказала она.
Что-то лопнуло у меня в голове.
— Обвенчались, — сказал я, — разумеется, обвенчались.
Неужели вы забыли?
Но когда это произошло?
Где находится церковь?
Кто был священником?
Моя голова снова раскалывалась от боли, комната плыла перед глазами.
— Скажите, что это правда, — проговорил я.
И вдруг я понял, что это иллюзия и счастье последних недель не более чем плод моего собственного воображения.
Мечта была разбита.
Я уронил голову ей на колени и зарыдал; даже ребенком не плакал я так горько.
Она крепко прижала меня к себе и, не говоря ни слова, гладила мои волосы.
Вскоре я взял себя в руки и в полном изнеможении откинулся на спинку кресла.
Она принесла мне что-то выпить и села рядом на скамеечку.
Тени летнего вечера играли в комнате.
Летучие мыши выползли из своих убежищ под крышей и кружили в сгущающихся за окнами сумерках.
— Лучше бы вы дали мне умереть, — сказал я.
Она вздохнула и коснулась рукой моей щеки.
— Если вы будете говорить так, — промолвила она, — вы убьете и меня тоже.
Сейчас вам плохо, потому что вы еще слишком слабы.
Но скоро вы окрепнете и увидите все другими глазами.
Вы снова займетесь делами по имению, вам придется наверстать многое, что было упущено за время вашей болезни.
Впереди целое лето.