За те месяцы, что я знал ее, она часто отвечала на вопросы, серьезные или не очень, которые я ей задавал.
Некоторые ответы бывали шутливы, некоторые — обтекаемы, но в каждом из них чувствовались женская уклончивость и недосказанность.
И вот наконец прямой ответ, идущий от сердца.
Ей необходимо верить, будто я счастлив, иначе ей не будет покоя.
Я покинул мир иллюзий лишь затем, чтобы теперь в него вошла Рейчел.
Не могут два человека жить одной мечтой.
Разве что во тьме, как бы понарошку.
Но тогда каждый из них нереален.
— Что ж, уезжайте, если хотите, — сказал я, — но не теперь.
Подарите мне еще несколько недель, чтобы я сохранил их в памяти.
Я не путешественник. Мой мир — это вы.
Я пытался избежать будущего и спастись.
Но, обнимая ее, я чувствовал, что все переменилось: ушла вера, ушло самозабвение первого порыва.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Мы больше не говорили про ее отъезд.
Мы оба старались не вспоминать о том, что он неизбежен.
Ради нее я старался выглядеть веселым и беззаботным.
То же самое она делала ради меня.
С наступлением лета я быстро окреп, по крайней мере внешне; правда, иногда неожиданно и без видимой причины возвращались головные боли, хоть и не такие сильные, как раньше.
Рейчел я про них не говорил — к чему?
Их вызывали не утомление, не слишком долгое пребывание на воздухе, а самые обыкновенные мысли.
Толчком могли послужить даже вопросы, с которыми арендаторы приходили ко мне в контору; я становился рассеянным и был не в состоянии дать им точный ответ.
Однако чаще это случалось из-за нее.
Когда после обеда мы сидели перед домом у окна гостиной — теплая июньская погода позволяла нам оставаться на воздухе часов до десяти вечера, — я смотрел на нее и вдруг замечал, что стараюсь отгадать, какие мысли занимают ее, пока она, откинувшись на спинку стула и гладя, как сумерки подкрадываются к деревьям на краю лужайки, пьет свою tisana.
Может быть, в глубине души она размышляет над тем, как долго ей еще томиться в этом уединении?
Может быть, втайне от меня думает:
«Он уже поправился, и на следующей неделе я могу спокойно уехать»?
Вилла Сангаллетти, там, в далекой Флоренции, обрела для меня иные краски, иную атмосферу.
Вместо тьмы за закрытыми ставнями, как во время моего единственного визита туда, я видел ее ярко освещенной, с распахнутыми окнами.
Незнакомые люди, которых она называла своими друзьями, бродят из комнаты в комнату; везде веселье, смех, громкие разговоры.
И дом и сад сияют огнями, бьют все фонтаны.
Она подходит к одному гостю, к другому — улыбающаяся, непринужденная, хозяйка своих владений.
Да, то была жизнь, к которой она привыкла, которую любила и понимала.
Месяцы, проведенные со мной, — всего лишь интерлюдия.
И, поблагодарив за них судьбу, она с радостью вернется домой, где ей все близко и дорого.
Я рисовал себе картину ее приезда: Джузеппе и его жена широко распахивают чугунные ворота, чтобы впустить карету, и вот она в радостном возбуждении идет по комнатам, которые так давно не видела, задает слугам вопросы, выслушивает их ответы, вскрывает во множестве накопившиеся письма, спокойные, безмятежные, мириадами нитей вновь связывающие ее с тем существованием, которое мне не дано ни познать, ни разделить.
Сколько дней и ночей, но уже без меня… не моих…
Вскоре она начинала чувствовать на себе мой взгляд и спрашивала:
— Что случилось, Филипп?
— Так, ничего, — отвечал я.
И, видя, как на ее лицо набегает тень сомнения и тревоги, я ощущал себя обузой, которую она вынуждена терпеть.
Уж лучше избавить ее от моей персоны!
Я старался целиком, как бывало прежде, отдаваться делам по имению и самым обыденным занятиям, но и то и другое перестало интересовать меня.
Что, если бы Бартонские акры высохли от недостатка дождей?
Едва ли это взволновало бы меня.
А если бы наши племенные быки получили призы на выставке и стали чемпионами графства, то-то было бы славно?
Да, возможно, но — в прошлом году.
А теперь — какое пустое торжество…
Я видел, что падаю в глазах арендаторов, которые раньше смотрели на меня как на своего хозяина.
— Вы еще не оправились после болезни, мистер Филипп, — сказал мне Билли Роу, фермер из Бартона, и в голосе его звучало нескрываемое разочарование тем, что я обманул ожидания старика и не проявил энтузиазма по поводу его успехов.