Так было и с остальными.
Даже Сиком озадачил меня.
— Похоже, вы еще не совсем выздоровели, мистер Филипп, — сказал он как-то.
— Вчера вечером мы говорили об этом в комнате дворецкого.
«Что с хозяином? — спросил меня Тамлин.
— Молчит, как привидение в канун Дня всех святых, ни на что не смотрит».
Я бы посоветовал марсалу по утрам.
Для восстановления крови нет ничего лучше стаканчика марсалы.
— Передайте Тамлину, — сказал я, — чтобы он занимался своими делами.
Я совершенно здоров.
К счастью воскресные обеды в обществе Паско и Кендаллов еще не возобновились.
Наверное, бедная Мэри Паско, которая, как только я заболел, вернулась в отцовский дом, сообщила близким, что я сошел с ума.
Когда я впервые после болезни приехал в церковь, она смотрела на меня с явным подозрением, а все семейство разглядывало меня с неуместной жалостью и осведомлялось о моем самочувствии приглушенными голосами и отводя взгляды.
Приехал меня навестить и крестный с Луизой.
Они тоже держались не совсем обычно — непривычная смесь бодрости и сочувствия, подходящая для общения с больным ребенком; и я понимал, что их попросили не затрагивать тем, которые могли бы причинить мне беспокойство.
Мы вчетвером сидели в гостиной, как абсолютно посторонние люди.
Крестному, думал я, очень уж не по себе, он жалеет, что приехал, но почитает своим долгом навестить меня, тогда как Луиза каким-то непостижимым женским чутьем догадывается, что здесь произошло, и ежится при одной мысли об этом.
Рейчел, как всегда, владела ситуацией и поддерживала течение беседы на должном уровне.
Выставка в графстве, обручение средней мисс Паско, теплая погода, возможные перемены в правительстве — общие слова, безобидные темы… Но если бы мы высказывали то, что у нас на уме…
«Скорее уезжайте из Англии, пока вы не погубили себя, а заодно и этого мальчика», — крестный.
«Ты любишь ее сильнее прежнего.
Я вижу это по твоим глазам», — Луиза.
«Мне во что бы то ни стало надо не позволить им волновать Филиппа», — Рейчел.
И я:
«Оставьте меня с ней, уйдите…»
Вместо этого мы соблюдали учтивость и лгали.
Когда визит подошел к концу, каждый из нас вздохнул с облегчением, и я, провожая взглядом экипаж, в котором Кендаллы, без сомнения довольные тем, что наконец покинули наш дом, катили по подъездной аллее, пожалел, что не могу, как в старых волшебных сказках, обнести имение высокой оградой и не подпускать к нему посетителей, а заодно и беду.
Хотя Рейчел ничего не говорила, мне казалось, что она предпринимает первые шаги к отъезду.
Однажды вечером я застал ее за разборкой книг; она перебирала их, как человек, раздумывающий над тем, какой том взять с собой, а какой оставить.
В другой раз, сидя за бюро, она приводила в порядок бумаги, бросала в корзину ненужные письма, разорванные листки, а остальное перевязывала лентой.
Стоило мне войти в будуар, как она сразу бросала свои занятия, брала в руки вышивание или просто садилась у окна, но обмануть меня ей не удавалось никогда.
Чем объяснить неожиданное желание навести в будуаре порядок, кроме как не намерением вскоре оставить его пустым?
В сравнении с тем, что было совсем недавно, комната казалась мне оголенной.
В ней недоставало мелочей.
Рабочей корзинки, которая всю зиму и весну стояла в углу, шали, которая прежде висела на подлокотнике кресла, карандашного рисунка дома, зимой подаренного Рейчел одним из ее посетителей и с тех пор всегда стоявшего на камине, — всего этого больше не было.
Представшая передо мной картина перенесла меня в детство, в те дни, когда я в первый раз собирался в школу.
Незадолго до отъезда Сиком провел уборку в детской, связал в пачки книги, которым предстояло отправиться со мной, а остальные, те, что я не особенно любил, сложил в отдельную коробку, чтобы раздать детям из имения.
Там же были сложены изрядно потрепанные курточки, из которых я давно вырос; помню, он уговаривал меня отдать их мальчикам помладше, кому не так повезло, как мне, а я возмутился.
Мне казалось, будто он отнимает у меня мое счастливое прошлое.
Подобная атмосфера царила теперь в будуаре Рейчел.
Шаль… Она отдала ее, потому что в теплом климате она ей не понадобится?
Рабочая корзинка… Наверное, разобрана и теперь покоится на дне какого-нибудь чемодана?
Но самих чемоданов пока не видно.
Они будут последним предупреждением.
Тяжелые шаги на чердаке — и по лестнице спускаются молодые слуги, неся перед собой коробки, от которых пахнет паутиной и камфарой.
Тогда я узнаю худшее и, как собака, чье безошибочное чутье угадывает близкие перемены, стану ждать конца.
И еще одно: по утрам она стала уезжать в экипаже, чего прежде никогда не делала.
Она объяснила мне, что хочет кое-что купить и заехать в банк.
Ни в том ни в другом не было ничего необычного.
Я полагал, что на это ей хватит одной поездки.