Мужчина с участием смотрел на меня, затем сказал несколько слов жене, та принесла скамейку и поставила ее возле меня.
— Сядьте, синьор, — сказал мужчина.
— Мне жаль.
Очень-очень жаль.
Я покачал головой.
Говорить я не мог.
Да и сказать мне было нечего.
Мужчина, чтобы облегчить душу, грубо прикрикнул на жену и снова повернулся ко мне.
— Синьор, — сказал он, — если вы хотите пройти на виллу, я вам ее открою.
Вы можете посмотреть, где умер синьор Эшли.
Мне было все равно, куда идти, что делать.
Я оцепенел и не мог сосредоточиться.
Вынимая из карманов ключи, мужчина пошел по аллее; я шел рядом с ним, чувствуя, что ноги мои внезапно налились свинцовой тяжестью.
Женщина и ребенок плелись следом.
Кипарисы сомкнулись вокруг нас, вилла с закрытыми ставнями, похожая на гробницу, ждала в конце дороги.
Когда мы подошли ближе, я увидел большое здание с многочисленными окнами, частью слепыми, частью нагаухо закрытыми. Перед входом деревья расступались, образуя круг, чтобы экипажам было где развернуться.
Между мрачными кипарисами стояли статуи на пьедесталах.
Мужчина отпер ключом огромную дверь и жестом пригласил меня войти.
Женщина с ребенком тоже вошли, и супруги принялись распахивать ставни, впуская в безмолвный вестибюль дневной свет.
Они шли впереди меня, переходили из комнаты в комнату и открывали ставни, по доброте сердечной веря, что этим можно хоть немного смягчить мою боль.
Комнаты составляли анфиладу — большие просторные, с украшенными фресками потолками, с каменными полами; тяжелый воздух был густо насыщен запахом средневековой плесени.
В некоторых комнатах стены были голые, в некоторых — завешены гобеленами, а в одной — еще более темной и мрачной стоял длинный, узкий обеденный стол с огромными канделябрами кованного железа на обоих концах, обставленный резными монастырскими стульями.
— Вилла Сангаллетти очень красивая, синьор, очень старая, — сказал мужчина.
— Синьор Эшли — вот где он обычно сидел, когда солнце во дворе было слишком сильным для него.
Это был его стул.
Он почти благоговейно показал на стул с высокой спинкой, стоявший у стола.
Я, как завороженный, смотрел на него.
Неужели все это было на самом деле?
Я не мог представить себе Эмброза в этом доме, в этой комнате.
Здесь невозможно ходить его походкой, невозможно свистеть, запросто разговаривать, бросать трость рядом с этим стулом, этим столом…
Муж и жена неторопливо, размеренно переходили от окна к окну, широко распахивая ставни.
Снаружи был маленький дворик, нечто вроде окруженного арками четырехугольника, открытого небу, но недоступного солнцу.
В центре дворика стоял фонтан с бронзовой скульптурой мальчика, держащего в руках раковину.
За фонтаном на немощеном кусочке земли росло ракитное дерево, крона которого давала густую тень.
Золотые цветы давно завяли и облетели и теперь лежали на земле, пыльные, посеревшие.
Мужчина шепнул женщине несколько слов; она пошла в угол дворика и повернула кран.
Медленно, певуче вода тонкой струйкой полилась из раковины в руках бронзового мальчика и брызгами рассыпалась по поверхности небольшого бассейна.
— Синьор Эшли, — сказал мужчина, — он каждый день сидел здесь и смотрел на фонтан.
Он любил смотреть на воду.
Он сидел там, под деревом.
Оно очень красивое весной.
Графиня — она звала его из комнаты наверху.
Он показал на каменные колонны балюстрады.
Женщина скрылась в доме и вскоре появилась на балконе, распахнув ставни.
Из раковины продолжала струиться вода, неторопливыми каплями разбиваясь о дно маленького бассейна.
— Летом они всегда сидят здесь, — снова заговорил мужчина. — Синьор Эшли и графиня.
Они едят здесь, слушают, как играет фонтан.
Я, понимаете, прислуживаю.
Выношу два подноса и ставлю их сюда, на этот стол.
Он показал рукой на каменный стол и два стула, которые так и остались стоять на своих местах.