К тому времени вы, несомненно, успеете вырастить собственных сыновей.
Рейчел и я — старики в креслах на колесах… — Он рассмеялся.
— А как поживает очаровательная мисс Луиза?
Я ответил, что, по-моему, она поживает неплохо.
Я смотрел, как он курит сигару, и вдруг подумал, что руки у него слишком холеные для мужчины.
В них было что-то слишком женственное, не соответствующее его облику, а большой перстень на мизинце правой руки казался совершенно неуместным.
— Когда вы возвращаетесь во Флоренцию? — спросил я.
Он смахнул в камин пепел, упавший на сюртук.
— Это зависит от Рейчел, — ответил он.
— Я вернусь в Лондон закончить дела, а затем либо поеду домой подготовить виллу к ее приезду и предупредить слуг, либо дождусь ее и мы отправимся вместе.
Вам, конечно, известно, что она намерена уехать?
— Да, — ответил я.
— Мне было приятно узнать, что вы не прибегли к давлению, с тем чтобы убедить ее остаться, — сказал он.
— Я прекрасно понимаю, что за время болезни вы совершенно отвыкли обходиться без нее, да и она сама говорила мне об этом.
Она всячески старалась щадить ваши чувства.
Но, объяснил я ей, ваш кузен уже не ребенок, а мужчина.
Если он не может стоять на ногах, то должен научиться.
Разве я не прав?
— Абсолютно правы, — ответил я.
— Женщины, особенно Рейчел, в своих поступках руководствуются эмоциями.
Мы, мужчины, как правило, хотя и не всегда, — рассудком.
Я рад, что вы проявляете благоразумие.
Когда весной вы навестите нас во Флоренции, то, возможно, позволите мне показать вам некоторые сокровища нашего города.
Вы не будете разочарованы.
Он выпустил в потолок еще одно облако дыма.
— Когда вы говорите «мы», то употребляете это слово в королевском смысле, как если бы город принадлежал лично вам, или оно взято из юридического лексикона? — поинтересовался я.
— Простите, — сказал он, — но я так привык действовать и даже думать за Рейчел, что не могу провести четкую грань между нею и собой и невольно употребляю именно это личное местоимение.
Он искоса взглянул на меня.
— У меня есть все основания полагать, что со временем я стану употреблять его в более интимном смысле.
Но это, — он сделал жест рукой, в которой держал сигару, — в руце Божией.
А вот и сама Рейчел.
Когда Рейчел вошла в комнату, он встал, я тоже; она подала ему руку, которую он взял в свои и поцеловал, и обратилась к нему по-итальянски.
Возможно, оттого, что я наблюдал за ними за обедом — его глаза, которые он не сводил с ее лица, ее улыбка, ее манеры, изменившиеся при его появлении, — не знаю, но я чувствовал, что меня начинает тошнить.
Все, что я ел, отдавало пылью.
Даже tisana, приготовленная ею для нас троих, имела непривычный горький привкус.
Я оставил их в саду и поднялся в свою комнату.
Уходя, я слышал, что они сразу перешли на итальянский.
Я сидел у окна в кресле, в котором провел первые дни и недели выздоровления, она — рядом со мной; и мне казалось, что весь мир погрузился в пучину зла и внезапно пропитался желчью.
Я не мог заставить себя спуститься вниз и попрощаться с Райнальди.
Я слышал, как подали экипаж, слышал, как экипаж отъезжает от дома.
Я продолжал сидеть в кресле.
Вскоре Рейчел подошла к моей двери и постучала.
Я не ответил.
Она открыла дверь, вошла в комнату и, приблизившись, положила руку мне на плечо.
— В чем дело на сей раз? — спросила она.
Она говорила таким тоном, словно ее терпению пришел конец.
— Сегодня он был на редкость учтив и доброжелателен.
Чем вы опять недовольны?
— Ничем, — ответил я.
— Он так хорошо говорит о вас! — сказала она. — Если бы вы его слышали, то поняли бы, что он очень высокого мнения о вас.