Уверена, что сегодня вы не придрались бы ни к одному его слову.
Если бы вы не были так упрямы и ревнивы…
Она задернула портьеры — в комнате уже стемнело.
Даже в ее жесте, в том, как она коснулась портьеры, чувствовалось раздражение.
— Вы намерены до самой полуночи сгорбившись сидеть здесь? — спросила она.
— Если — да, то чем-нибудь укройтесь, а то простудитесь.
Что касается меня, я устала и пойду спать.
Она дотронулась до моей руки и вышла.
Не ласка.
Торопливый жест взрослого, который слишком утомлен, чтобы и дальше журить непослушного ребенка, и потому, махнув на все рукой, раздраженно треплет его по плечу.
«Ну-ну… ради Бога, хватит».
Той ночью ко мне вернулась лихорадка.
Не с прежней силой, но близко к тому.
Была ли то простуда, которую я подхватил, сидя в лодке в гавани двадцать четыре часа назад, — не знаю, только утром, едва поднявшись, я почувствовал головокружение, тошноту и озноб и был вынужден снова лечь в постель.
Послали за врачом, и в моей раскалывающейся от боли голове настойчиво всплывала одна мысль: неужели я снова заболеваю и начинается вся эта жалкая история, которую однажды я уже пережил?
Врач объявил, что у меня не в порядке печень, и оставил лекарства.
Но днем, когда Рейчел пришла посидеть со мной, мне показалось, что на ее лице то же выражение усталости и скуки, как и накануне вечером.
По нему я мог представить себе, о чем она думает.
«Неужели все начинается сначала?
Неужели мне суждено до скончания века быть здесь сиделкой?»
Когда она подавала мне лекарство, то обращалась со мной непривычно резко; чуть позже я почувствовал жажду и захотел пить, но не обратился к ней, боясь лишний раз побеспокоить.
В руках она держала книгу, которую не читала, и ее присутствие возле моей постели было исполнено молчаливого упрека.
— Если у вас есть другие дела, — наконец сказал я, — не сидите со мной.
— Что же еще должна я, по-вашему, делать? — спросила она.
— Может быть, вы хотите повидаться с Райнальди?
— Он уехал, — сказала она.
При этом известии у меня отлегло от сердца.
Я почти забыл о недомогании.
— Он вернулся в Лондон? — осведомился я.
— Нет, — ответила она. — Вчера он отплыл из Плимута.
Я почувствовал невероятное облегчение, и мне пришлось отвернуться, чтобы она не догадалась об этом по моему лицу и не пришла в еще большее раздражение.
— Я думал, у него еще есть дела в Англии.
— Так и было, но мы решили, что их можно закончить по переписке.
Дела более срочные требуют его присутствия дома.
Он узнал, что судно отплывает в полночь, и уехал.
Вы удовлетворены?
Райнальди покинул Англию. Этим я был удовлетворен.
Но я не был удовлетворен ни местоимением «мы», ни тем, что она говорила о доме.
Я знал, почему он уехал — предупредить слуг на вилле о прибытии госпожи.
В этом и состояло срочное дело, требующее его присутствия.
Мое время подходило к концу.
— Когда вы последуете за ним?
— Это зависит от вас, — ответила она.
Я подумал, что если захочу, то могу продолжать болеть.
Жаловаться на боли, на тошноту.
Притворяться. И протянуть еще несколько недель.
А потом?
Ящики упакованы, будуар пуст, кровать в голубой спальне покрыта чехлом, как годы до ее приезда. И тишина.
— Если бы, — вздохнула она, — вы были менее обозлены, менее жестоки, эти последние дни могли бы быть такими счастливыми…
Разве я был обозлен?