Разве я был жесток?
Я так не думал.
Мне казалось, что все дело в ней.
И не существовало средства сломить ее суровость.
Я потянулся к ее руке, она дала мне ее.
Но и целуя руку Рейчел, я все равно думал о Райнальди.
Ночью мне снилось, что я поднялся к гранитной плите и вновь прочел погребенное под нею письмо.
Сон был таким живым, что не стерся из памяти после моего пробуждения и преследовал меня все утро.
Я встал с постели и, поскольку чувствовал себя достаточно хорошо, в полдень, как обычно, спустился вниз.
Несмотря на все усилия, я не мог отделаться от желания перечесть спрятанное под гранитом письмо.
Я не мог вспомнить, что говорилось в нем о Райнальди.
Мне было необходимо знать, что написал о нем Эмброз.
Днем Рейчел всегда поднималась к себе отдохнуть, и, как только она ушла, я незаметно вышел из дома, углубился в лес, прошел по аллее и, испытывая жгучее отвращение к тому, что собирался сделать, поднялся по тропинке над домом лесничего.
Я подошел к гранитной глыбе.
Опустился на колени и, раскопав руками землю, нащупал сырую кожу своей записной книжки.
На зиму в ней поселился слизняк.
На передней стороне обложки виднелся липкий след — черный, клейкий; слизняк прилип к коже.
Я смахнул его пальцем, открыл записную книжку и вынул измятое письмо.
Бумага промокла и размякла, слова почти выцвели, но их еще можно было разобрать.
Я прочел письмо от начала до конца.
Первую часть — более поспешно, хотя мне и показалось странным, что болезнь, вызванная совсем другой причиной, симптомами так напоминала мою.
Но — к Райнальди…
«Шел месяц за месяцем (писал Эмброз), и я все чаще замечал, что за советом она предпочитает обращаться не ко мне, а к человеку, о котором я уже писал в своих письмах, к синьору Райнальди, другу и, как я полагаю, поверенному Сангаллетти.
По-моему, этот человек оказывает на нее пагубное влияние.
Я подозреваю, что он влюблен в нее еще с той поры, когда Сангаллетти был жив, и, хоть я до самого последнего, недавнего времени ни на миг не допускал, что он ей интересен, сейчас я не так в этом уверен.
При упоминании его имени на ее глаза набегает тень, в голосе появляется особая интонация, что пробуждает во мне самые ужасные подозрения.
Я часто замечал, что воспитание, данное ей ее незадачливыми родителями, образ жизни, который она вела до и во время своего первого замужества и который мы оба обходили молчанием, привили ей манеру поведения, весьма отличную от той, что принята у нас дома.
Узы брака не обязательно святы.
Кажется, у меня даже есть доказательство того, что он дает ей деньги.
Деньги, да простит мне Господь такие слова, в настоящее время — единственный путь к ее сердцу».
Вот она, фраза, которую я забыл и которая постоянно преследовала меня.
На сгибе слова были неразборчивы, но наконец я снова увидел слово
«Райнальди».
«Я спускаюсь на террасу, — писал Эмброз, — и застаю там Райнальди.
При виде меня они замолкают, и мне остается лишь догадываться, о чем они беседовали.
Однажды, когда она ушла в дом и я остался наедине с Райнальди, он неожиданно резко спросил меня про завещание.
Как-то раз он случайно видел его перед нашей свадьбой.
Он сказал мне, что при теперешнем положении вещей если я умру, то оставлю жену без наследства.
Я знал об этом и даже сам составил завещание, исправляя ошибку; я поставил бы под ним свою подпись и засвидетельствовал бы ее, если бы мог быть уверен в том, что ее расточительность — явление временное и не пустило глубоких корней.
Между прочим, по новому завещанию она получила бы дом и имение в пожизненное пользование с условием, что управление ими полностью поручается тебе, а после ее смерти они переходят в твое владение.
Оно еще не подписано по причине, о которой я уже сказал тебе.
Заметь, именно Райнальди спросил меня про завещание. Райнальди обратил мое внимание на упущение в том варианте, который сейчас имеет законную силу.
Она не заговаривает со мной на эту тему.
Может быть, они обсуждали ее вдвоем?
О чем они разговаривают, когда меня нет поблизости?
Вопрос о завещании встал в марте.
Признаться, я был тогда нездоров, почти ослеп от головной боли, и, быть может, Райнальди, со свойственной ему холодной расчетливостью, заговорил о нем, полагая, что я могу умереть.
Возможно, так оно и есть.
Возможно, они не обсуждали его между собой.
Я не могу это проверить.