Оставался только один ящик, но он был заперт.
Я вынул из кармана нож и вставил его в замочную скважину.
Из ящика показалось что-то белое.
Я вернулся в спальню, со столика у кровати взял связку ключей и попробовал самый маленький.
Он подошел.
Ящик открылся.
Я засунул в него руку и вытащил конверт, но мое напряженное волнение сменилось разочарованием: то, что я держал в руках, не было письмом Райнальди.
Это был обыкновенный конверт, а в нем — стручки с семенами.
Семена высыпались из стручков мне в руку и упали на пол.
Они были очень маленькие и зеленые.
Я во все глаза уставился на них и вдруг вспомнил, что раньше уже видел стручки и семена, очень похожие на эти.
Точно такие Тамлин бросил через плечо в саду, точно такие же выметала служанка со двора виллы Сангаллетти.
Семена ракитника, ядовитые для скота и для людей.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Я положил конверт обратно в ящик.
Повернул ключ.
Возвратил связку ключей на столик.
Я не взглянул на спящую.
Я пошел в свою комнату.
Думаю, много недель я не был так спокоен.
Я подошел к умывальнику, где рядом с кувшином и тазом стояли две бутылочки с лекарством, которое прописал мне врач.
Я вылил их содержимое в окно.
Затем с зажженной свечой спустился вниз и прошел в буфетную.
Слуги давно разошлись по своим комнатам.
На столе у раковины для мытья посуды стоял поднос с двумя чашками, из которых мы пили tisana.
Я знал, что молодой Джон иногда ленится по вечерам и оставляет чашки немытыми до утра. Так было и на этот раз.
На дне обеих чашек остался осадок.
При свете свечи я внимательно осмотрел их.
Они казались одинаковыми.
Я сунул мизинец и попробовал осадок на вкус — сперва из ее чашки, затем из моей.
Была ли какая-нибудь разница?
Я затруднялся определить.
Возможно, в моей чашке осадок был немного гуще. Но я бы не поклялся в этом.
Я вышел из буфетной и снова поднялся к себе.
Я разделся и лег в постель.
Лежа в темноте, я не ощущал ни гнева, ни страха.
Только сострадание.
Я видел в ней ту, кто, соприкоснувшись со злом и неся на себе его печать, не отвечает за свои поступки.
Принуждаемая и руководимая человеком, имеющим над нею власть, по вине рождения и обстоятельств лишенная нравственного чувства, она под влиянием инстинкта и порыва способна на роковой поступок.
Я хотел спасти ее от нее самой, но не знал как.
Мне казалось, что Эмброз где-то рядом и я вновь живу в нем. Или он во мне.
Письмо, которое он написал мне и которое я разорвал на клочки, не достигло цели.
Я почти верил, что по-своему, любовью странной, какой любить могла лишь она, Рейчел любила нас обоих, но со временем мы перестали быть необходимыми для нее.
В конечном счете ее действиями руководило нечто иное, нежели слепое чувство.
Возможно, в ней жило два существа и верх одерживало то одно, то другое.
Не знаю.
Луиза сказала бы, что Рейчел всегда была тем, вторым.
Что с самого начала каждая мысль, каждый поступок диктовались определенным умыслом.
Началось ли это в ту пору, когда после смерти отца она жила с матерью во Флоренции или еще раньше? Это отношение к жизни, этот способ жить?
Сангаллетти, который и для Эмброза, и для меня всегда был не более чем бесплотная, лишенная субстанции тень… Умирая на дуэли, может быть, он тоже страдал?