Луиза, несомненно, сказала бы, что страдал.
Луиза настаивала на том, что с первой же встречи с Эмброзом два года назад Рейчел строила планы выйти за него замуж из-за денег.
А когда он не дал ей того, чего она хотела, замыслила его смерть.
Так уж устроен ум Луизы.
А ведь она не читала письма, которое я разорвал на клочки.
Каков был бы ее приговор, если бы она его прочла?
Свершенное однажды и оставшееся нераскрытым женщина может совершить и во второй раз.
И избавиться от очередной обузы.
Что ж, письмо порвано; ни Луиза и никто другой никогда не прочтут его.
Содержание письма теперь утратило реальный смысл.
Я придавал ему значение не больше, чем конечной фразе в последней записке Эмброза, от которой Райнальди и Ник Кендалл отмахнулись как от бреда душевнобольного:
«Все-таки она доконала меня, Рейчел, мука моя».
Мне одному дано было знать, что он говорил правду.
И вновь я вернулся туда.
Вернулся на мост через Арно, где давал клятву.
Возможно, клятва и отличается от всего остального тем, что ею нельзя пренебрегать, но в положенное время необходимо выполнить.
И это время пришло…
Следующий день был воскресенье.
Как и в каждое воскресенье со времени ее приезда, к дому подкатил экипаж, чтобы отвезти нас в церковь.
День стоял ясный, теплый.
Лето было в полном разгаре.
Она спустилась вниз в темном платье из легкой материи, в соломенной шляпке и с зонтиком от солнца в руках.
Она с улыбкой пожелала Веллингтону и Джиму доброго утра, и я помог ей подняться в экипаж.
Когда я сел рядом с ней и мы въехали в парк, она вложила свою руку в мою.
Сколько раз держал я эту руку в своей, замирая от любви!
Ощущал ее хрупкость и изящество, поворачивал кольца на пальцах, разглядывал голубые жилки на тыльной стороне ладони, прикасался к маленьким, коротко остриженным ногтям… Теперь, когда ее рука покоилась в моей, я впервые понял, что она может служить и для другого.
Я видел, как эта самая рука проворно берет стручки, высыпает из них семена, затем разминает и втирает в ладонь.
Я вспомнил, как однажды сказал Рейчел, что у нее красивые руки, и она, смеясь, ответила, что я первый говорю ей об этом.
«Они созданы для работы, — сказала она.
— Когда я занималась в саду, Эмброз не раз говорил мне, что у меня руки крестьянки».
Мы подъехали к крутому спуску, и на заднее колесо экипажа нацепили тормозной башмак.
Ее плечо коснулось моего, и, раскрыв зонтик, она сказала:
— Этой ночью я так крепко спала, что не слышала, как вы ушли. Она посмотрела на меня и улыбнулась.
Она обманывала меня столько времени, но я почувствовал себя еще большим лжецом.
Я не нашелся с ответом и, чтобы утвердиться в своем намерении, крепче сжал ее руку и отвернулся.
В западной бухте золотился обнаженный отливом песок, вода сверкала на солнце.
Мы свернули на дорогу к деревне и к церкви.
Воздух полнился колокольным звоном, люди стояли у ограды, ожидая, когда мы выйдем из экипажа, чтобы пропустить нас вперед.
Рейчел улыбнулась и поклонилась всем.
Мы заметили Кендаллов, Паско, многих арендаторов имения и под звуки органа прошли через придел к своим местам.
На несколько мгновений мы в короткой молитве преклонили колени, закрыв лицо руками.
С какими словами обращается она к своему Богу, если он вообще у нее есть? — подумал я; сам я не молился.
— Возносит благодарность за все, чего достигла?
Или молит о прощении?
Она поднялась с колен, села и открыла молитвенник.
Лицо ее было безмятежно и счастливо.
Как бы я хотел ненавидеть ее — как ненавидел те долгие месяцы до нашей встречи.
Но я ничего не чувствовал, ничего, кроме все того же странного, жгучего сострадания.
Вошел викарий; мы встали, и служба началась.
Помню псалом, который мы пели в то утро.