На все это она и смотрела, сидя в маленьком дворике рядом с Эмброзом.
— Ах как бы я хотела побывать во Флоренции! — сказала Мэри Паско. Ее глаза совсем округлились от явившейся им картины Бог знает какого невиданного великолепия.
— В таком случае, — повернувшись к ней, сказала Рейчел, — в будущем году вы должны приехать навестить меня.
Вам всем по очереди надо погостить у меня.
Тут же раздались громкие восклицания, вопросы, огорченные возгласы.
Она скоро должна уехать?
Когда она вернется?
Каковы ее планы?
Она покачала головой в ответ.
— Вскоре уеду, — сказала она, — вскоре вернусь.
Я поддаюсь порыву и никогда не связываю себя определенными сроками.
Большего от нее не удалось добиться.
Я видел, как крестный украдкой бросил на меня взгляд и, пощипывая усы, уставился себе под ноги.
Я догадался, какая мысль мелькнула у него в голове.
«Стоит ей уехать, и он вновь станет самим собой».
День тянулся медленно.
В четыре часа мы перешли в столовую.
Снова я сидел во главе стола; Рейчел — на противоположном конце, с викарием по левую и крестным по правую руку.
Снова разговоры, смех, даже чтение стихов.
Я сидел так же молчаливо, как в первый раз, и следил за ее лицом.
Но тогда я находился во власти очарования перед чем-то новым, дотоле неведомым.
Продолжение беседы, перемена темы, вовлечение в разговор всех сидящих за столом… никогда прежде я не видел, чтобы женщина так ловко и непринужденно справлялась с этим.
Теперь я знал все ее приемы.
Зачин беседы, умело выбранная тема, несколько слов шепотом, обращенных к викарию, смех, к которому тут же присоединяется крестный:
«Что? Что вы сказали, миссис Эшли?» — и ее незамедлительный ответ, краткий, слегка насмешливый:
«Викарий расскажет вам», и последний, раскрасневшись от гордости — ведь он и впрямь считает себя заправским остряком, — принимается рассказывать историю, которую его семейство еще ни разу не слышало.
Эта маленькая игра доставляла ей удовольствие, а нас, туповатых корнуоллцев, было так легко провести и одурачить.
Интересно, думал я, намного ли сложнее ее задача в Италии?
Вряд ли.
Разве что тамошнее общество более соответствует ее темпераменту.
На языке, который она знала лучше английского, рядом с Райнальди, всегда готовым прийти ей на помощь, направляемая ею беседа сверкала несравненно более ослепительным блеском, чем за моим унылым столом.
Иногда она жестикулировала, словно желая пояснить свою поспешную речь.
Я заметил, что, разговаривая с Райнальди по-итальянски, она еще чаще прибегала к жестам.
Сегодня, прервав крестного, она тоже всплеснула руками: быстро, проворно, точно отгоняла от себя воздух.
Затем, в ожидании его ответа, слегка облокотилась о стол, и руки ее замерли, как крылья птицы.
Она слушала крестного, повернув к нему голову, и я со своего конца стола смотрел на ее профиль.
В такой позе она всегда казалась мне чужестранкой.
Эти мелкие чеканные черты с древней монеты… Таинственная, отстраненная — женщина, стоящая в дверях дома, на голове шаль, рука простерта в пустоту.
Но в фас… когда она улыбнулась… о нет, не чужестранка… Рейчел.
Рейчел, которую я знал, которую когда-то любил.
Крестный закончил свой рассказ.
Пауза, все молчат.
Наперечет зная каждое движение Рейчел, я следил за ее глазами.
Она взглянула на миссис Паско, потом на меня.
— Не пойти ли нам в сад? — предложила она.
Мы встали из-за стола. Викарий вынул часы и, вздохнув, заметил:
— Как ни жаль, но я должен откланяться.
— Я тоже, — сказал крестный.
— У меня заболел брат в Лакзилиане, и я обещал навестить его.
Луиза может остаться.