Я внимательно обыскал каждый ящик, обшарил все отделения для писем.
Либо она уничтожила письмо, либо носила его при себе.
Озадаченный и расстроенный, я снова повернулся к Луизе.
— Его здесь нет, — сказал я.
— Ты смотрел в бюваре? — с некоторым сомнением спросила она.
Я, как дурак, положил бювар на стул, полагая, что тайное письмо не может быть спрятано на самом видном месте.
Я взял бювар в руки, раскрыл, и из листов чистой бумаги выпал конверт из Плимута.
Письмо все еще лежало внутри.
Я вынул его и передал Луизе.
— Вот оно, — сказал я, — посмотри, можешь ли ты расшифровать его.
Она взглянула на бумагу и вернула ее мне.
— Оно не на итальянском, — сказала она.
— Читай сам.
Я прочел письмо.
В нем было всего несколько строчек.
Как я и ожидал, Райнальди обошелся без формальностей, но не так, как мне это представлялось.
Он писал в одиннадцать вечера, письмо было без начала.
«Поскольку Вы теперь более англичанка, чем итальянка, то я пишу Вам на языке, который Вы приняли в качестве родного.
Сейчас чуть больше одиннадцати, а мы поднимем якорь в полночь.
Во Флоренции я сделаю все, о чем Вы просили, а возможно, и больше, хотя и не уверен, что Вы этого заслуживаете.
Во всяком случае, когда Вы наконец решитесь оторваться от любезных Вашему сердцу мест; вилла и слуги будут готовы к Вашему прибытию.
Не тяните слишком долго.
Я никогда особенно не доверял ни порывам Вашего сердца, ни Вашим чувствам.
В конце концов, если Вам так трудно расстаться с этим мальчиком, привезите его с собой.
Однако советую Вам послушаться моего предупреждения.
Берегите себя и верьте вашему другу. Райнальди».
Я дважды прочел письмо.
Затем отдал Луизе.
— Ты нашел доказательство, которое искал? — спросила она.
— Нет, — ответил я.
Чего-то явно недоставало.
Какого-нибудь постскриптума на клочке бумаги, который она положила между другими листами.
Я поискал еще раз, но не нашел ничего, кроме тонкого бумажного пакета.
Я схватил его и сорвал обертку.
На сей раз это было не письмо, не список трав или растений.
Это был карандашный портрет Эмброза.
Подпись в углу была неразборчива, но я предположил, что рисовал кто-то из его итальянских друзей, поскольку под инициалами автора было выведено: «Флоренция», а еще ниже — дата: июнь года смерти Эмброза.
Я во все глаза смотрел на рисунок, отдавая себе отчет в том, что передо мной последнее изображение Эмброза.
За то время, что его не было дома, он очень постарел.
Вокруг рта и в уголках глаз лежали морщины.
Сами глаза смотрели затравленно, словно у его плеча стояла чья-то тень и он боялся оглянуться.
На лице было выражение потерянности и одиночества.
Казалось, он знает про уготованное ему несчастье.
Глаза просили любви, но в то же время молили о жалости.
Под рисунком рукой самого Эмброза была выведена какая-то фраза по-итальянски.
«Рейчел.
Non rammentare che le ore felici.
Эмброз».
Я протянул рисунок Луизе.
— И больше ничего, — сказал я.