Они не вздрогнули, не отвели взгляд.
Я понял, что они говорят правду — И вы совсем не знаете, куда отправилась миссис Эшли? — спросил я.
Мужчина покачал головой.
— Она покинула Флоренцию. Вот все, что нам известно, — сказал он.
— На следующий день после похорон графиня уехала.
Он открыл тяжелую входную дверь и вышел наружу.
— Где его похоронили? — спросил я бесстрастно, будто говорил о комто постороннем.
— Во Флоренции, синьор. На новом протестантском кладбище.
Там похоронено много англичан.
Синьор Эшли — он не одинок.
Казалось, он хочет меня убедить, что в мрачном мире по ту сторону могилы у Эмброза будет своя компания и соотечественники утешат его.
Впервые за все это время я почувствовал, что не могу смотреть в глаза честному малому.
Они были похожи на глаза собаки — честные, преданные.
Я отвернулся и тут же услышал, как женщина вдруг что-то крикнула мужу; не дав ему захлопнуть дверь, она метнулась обратно в вестибюль и открыла огромный дубовый сундук, стоявший у стены.
Она вернулась, держа в руке какой-то предмет, передала его мужу, а он, в свою очередь, мне.
Сморщенное лицо итальянца разгладилось от облегчения.
— Графиня — она забыла одну вещь.
Возьмите, синьор, она годится только вам.
Это была широкополая шляпа Эмброза.
Та, что он обычно носил дома от солнца.
Она была очень велика и не подошла бы никому, кроме него.
Я чувствовал на себе тревожные взгляды мужа и жены, которые ждали, что я скажу, но я стоял молча и почти бессознательно вертел шляпу в руках.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Не помню, как я возвращался во Флоренцию. Помню лишь, что солнце зашло и быстро стемнело.
Сумерек, как у нас дома, не было.
В канавах по обочинам дороги насекомые, может быть сверчки, завели свою монотонную трескотню; время от времени мимо проходили босые крестьяне с корзинами за спиной.
Когда мы въехали в город, прохлада и свежесть окрестных гор остались позади и на нас снова пахнуло жаром, но не дневным, обжигающим и пыльно-белым, а ровным, спертым вечерним жаром, накопившимся за многие часы в стенах и крышах домов.
Апатия полудня и суета часов между сиестой и закатом сменились более интенсивным, энергичным, напряженным оживлением.
На площади и узкие улицы высыпали мужчины и женщины с другими лицами, словно они целый день спали или прятались в погруженных в безмолвие домах, а теперь покинули их, чтобы с кошачьей проворностью рыскать по городу.
Покупатели осаждали освещенные факелами и свечами торговые ряды, лотки, нетерпеливо роясь в предлагаемых товарах.
Женщины в шалях переговаривались, бранились, теснили друг друга; торговцы, чтобы их лучше расслышали, во весь голос выкрикивали названия своих товаров.
Снова зазвонили колокола, и мне показалось, что теперь их призыв обращен и ко мне.
Двери церквей были распахнуты, и я видел в них сияние свечей; группы горожан заволновались, рассеялись, и люди по призыву колоколов устремились внутрь.
Я расплатился с возницей на площади возле собора. Звон огромного колокола, властный, настойчивый, звучал вызовом в неподвижном, вязком воздухе.
Почти бессознательно я вместе со всеми вошел в собор и остановился у колонны, напряженно вглядываясь в полумрак.
Рядом со мной, опершись на костыль, стоял хромой старик крестьянин.
Его единственный незрячий глаз быя обращен к алтарю, губы слегка шевелились, руки тряслись, а вокруг коленопреклоненные загадочные женщины в шалях резкими голосами нараспев повторяли слова священника, перебирая четки узловатыми пальцами.
Со шляпой Эмброза в левой руке я стоял в огромном соборе, приниженный, подавленный его величием, чужой в этом городе холодной красоты и пролитой крови, и, видя священника, благоговейно склонившегося у алтаря, слыша, как губы его произносят торжественные, дошедшие из глубины веков слова, значения которых я не понимал, я вдруг неожиданно остро осознал всю глубину постигшей меня утраты.
Эмброз умер.
Я больше никогда его не увижу.
Он ушел навсегда.
Из моей жизни навсегда ушла его улыбка, его приглушенный смех, его руки на моих плечах.
Ушла его сила, его чуткость.
Ушел с детства знакомый человек, почитаемый и любимый; и я никогда не увижу, как он, ссутулясь, сидит на стуле в библиотеке или стоит, опершись на трость, и любуется морем.
Я подумал о пустой комнате на вилле Сангаллетти, в которой он умер, о Мадонне в нише; и что-то говорило мне, что, уйдя, он не стал частью этой комнаты, этого дома, этой страны, но дух его возвратился в родные края, чтобы слиться с дорогими ему холмами, лесом, садом, который он так любил, с шумом моря.
Я развернулся, вышел из собора на площадь и, глядя на огромный купол и стройную башню, силуэт которой четко вырисовывался на фоне вечернего неба, вспомнил, что весь день ничего не ел. Память резко, как бывает после сильных потрясений, вернула меня к действительности.
Я обратил мысли с мертвого на живого, отыскал вблизи собора место, где можно было подкрепиться, и, утолив голод, отправился на поиски синьора Райнальди.
Добряк слуга с виллы записал мне его адрес; я пару раз обратился к прохожим, показывая им записку и с трудом выговаривая итальянские слова, и наконец нашел нужный мне дом на левом берегу Арно, за мостом, рядом с моей гостиницей.
По ту сторону реки было темнее и гораздо тише, чем в центре Флоренции.
На улицах попадались редкие прохожие.