Было что-то теплое и приветное в этих поднятых оконных рамах, в слегка колышущихся занавесях и в мысли о комнатах за окнами, таких знакомых и любимых.
Из труб прямыми тонкими струйками поднимался дым.
Дон, старый ретривер, слишком древний и немощный, чтобы с более молодыми собаками сопровождать меня, почесывался, лежа на песке под окнами библиотеки, а когда я подошел ближе, повернул голову и завилял хвостом.
Впервые с тех пор, как я узнал о смерти Эмброза, я с поразительной остротой и силой осознал: все, что я сейчас вижу, все, на что смотрю, принадлежит мне.
Всецело, безраздельно.
Эти окна и стены, эта крыша, этот колокол, пробивший семь раз при моем приближении, все живое в доме — мое, и только мое.
Трава под моими ногами, деревья вокруг меня, холмы у меня за спиной, луга, леса, даже мужчины и женщины, возделывающие землю, — часть моего наследства; все это мое.
Я переступил порог дома, прошел в библиотеку и остановился спиной к камину, держа руки в карманах.
Собаки, по своему обыкновению, последовали за мной и легли у моих ног.
Вошел Сиком и спросил, не будет ли распоряжений для Веллингтона на утро.
Не желаю ли я, чтобы подали экипаж или оседлали Цыганку?
— Нет, — ответил я. — Сегодня я не буду отдавать никаких распоряжений, а завтра утром сам увижусь с Веллингтоном.
Я велел разбудить меня как обычно.
— Да, сэр, — ответил Сиком и вышел.
Мастер Филипп уехал навсегда.
Домой вернулся мистер Эшли.
Такая перемена вызывала во мне смешанные чувства: с одной стороны — робость, с другой — какую-то особую гордость.
Я ощутил незнакомую прежде уверенность, силу, душевный подъем.
Мне казалось, будто я переживаю то же, что солдат, которому поручили командовать батальоном; ко мне пришло то же чувство собственности, та же гордость, наконец, то же ощущение свободы, какое приходит к старшему офицеру, в течение многих лет занимавшему не соответствующую его званию должность.
Но, в отличие от солдата, я никогда не сложу с себя командования.
Оно мое пожизненно.
Думаю, что тогда, стоя у камина в библиотеке, я пережил мгновение счастья, какого у меня никогда не было и больше не будет.
Как все подобные мгновения, оно настало внезапно и также внезапно пронеслось.
Какой-то обыденный звук вернул меня к действительности: то ли шевельнулась собака, то ли выпал из камина уголек, или слуга закрыл наверху окна — не помню, что это было.
На следующий день приехал мой крестный, Ник Кендалл, с Луизой.
Близких родственников у меня не было, поэтому за исключением того, что Эмброз отказал Сикому и другим слугам, да обычных пожертвований беднякам прихода, вдовам и сиротам, все движимое и недвижимое имущество было оставлено мне. Ник Кендалл в библиотеке прочел мне завещание.
Луиза вышла в сад.
Несмотря на юридическую терминологию, документ оказался простым и понятным.
За исключением одного пункта.
Итальянец Райнальди был прав.
Ник Кендалл действительно становился моим опекуном, так как имение реально переходило в мою собственность только по достижении мною двадцатипятилетнего возраста.
— Эмброз считал, — сказал крестный, — что молодой человек до двадцати пяти лет сам толком не знает, чего хочет.
В тебе могла проявиться слабость к вину, картам или женщинам, и статья, обусловливающая возраст вступления в наследство, — не более чем мера предосторожности.
Я помогал ему составить завещание, когда ты еще был в Харроу, и, хотя мы не замечали в тебе дурных склонностей, Эмброз счел за благо включить этот пункт.
«Для Филиппа тут нет ничего обидного, — сказал он, — но это научит его осторожности».
Впрочем, что есть, то есть, и ничего не поделаешь.
Практически это тебя ничуть не ущемляет, за исключением того, что тебе еще семь месяцев придется обращаться ко мне за деньгами для платежей, по имению и на личные расходы.
Ведь твой день рождения в апреле, так?
— Пора бы и запомнить, — сказал я. — Вы же мой крестный отец.
— Ну и забавный ты был червячок! — Он улыбнулся. — Так и уставился любопытными глазенками на пастора… Эмброз только что вернулся из Оксфорда.
Он схватил тебя за нос, чтобы ты заплакал, чем привел в ужас свою тетушку — твою мать.
Потом вызвал твоего бедного отца помериться силами в гребле; они промокли до нитки, пока доплыли до Лостуитиела.
Ты когда-нибудь чувствовал себя сиротой, Филипп?
Тебе, наверное, нелегко было расти без матери.
— Не знаю, — ответил я.
— Я никогда не задумывался об этом.
Мне никто не был нужен, кроме Эмброза.
— И все же это не правильно, — возразил крестный.
— Я не раз говорил с Эмброзом, но он не слушал меня.
В доме нужна была экономка, дальняя родственница, хоть кто-нибудь.