Твоя беда в том, что человек, которого мы знали, любили, которым восхищались, перед смертью утратил свой истинный облик.
Он был болен душевно и физически и не отвечал за то, что писал или говорил.
— Я этому не верю, — сказал я.
— Не могу верить.
— Ты не хочешь верить, — возразил крестный. — А раз так, то и говорить больше не о чем.
Но ради Эмброза, ради всех в имении и в графстве, кто знал и любил его, я должен просить тебя ни с кем не делиться этими мыслями.
Ты только огорчишь их, причинишь им боль; а если хоть малейшие толки дойдут до вдовы, где бы она ни была, ты унизишь себя в ее глазах и она с полным правом сможет подать на тебя в суд за клевету.
Если бы я был ее поверенным, каковым, похоже, является этот итальянец, я, конечно, так бы и поступил.
Я никогда не слышал, чтобы крестный говорил так резко.
Он был прав, продолжать разговор не имело смысла.
Я получил урок и впредь не буду затрагивать эту тему.
— Не позвать ли нам Луизу? — подчеркнуто холодно спросил я.
— По-моему, хватит ей бродить по саду.
Оставайтесь и пообедайте со мною.
За обедом крестный хранил молчание.
Я видел, что он еще не опомнился от всего сказанного мною.
Луиза расспрашивала меня о путешествии, о том, что я думаю о Париже, о французских селениях и городах, об Альпах, о самой Франции, и мои ответы, часто невпопад, заполняли паузы в разговоре.
Однако Луиза была сообразительна и чуяла что-то неладное.
После обеда крестный позвал Сикома и слуг объявить, что им оставил покойный, а мы с Луизой ушли в гостиную.
— Крестный мною недоволен, — начал я и все рассказал Луизе.
Слегка склонив голову набок и приподняв подбородок, Луиза разглядывала меня со своим всегдашним ироническим любопытством, к которому я давно привык.
— Знаешь, — сказала она, выслушав меня, — я думаю, что ты, пожалуй, прав.
Боюсь, бедный мистер Эшли и его жена не были счастливы, а он был слишком горд, чтобы писать тебе об этом, пока не заболел, и тогда, наверное, они поссорились, и все произошло сразу, и он написал тебе письмо.
Что говорили о ней слуги?
Она молодая? Она старая?
— Я не спрашивал, — ответил я.
— По-моему, это не важно.
Важно только то, что перед смертью он не доверял ей.
Луиза кивнула.
— Ужасно, — согласилась ока. — Наверное, ему было очень одиноко.
В моем сердце проснулась нежность к Луизе.
Возможно, благодаря своей молодости — мы были почти ровесниками — Луиза оказалась проницательнее отца.
Крестный стареет, думал я про себя, и здравый смысл начинает изменять ему.
— Тебе нужно было спросить этого итальянца Райнальди, как она выглядит, — продолжала Луиза.
— Я бы спросила.
Это был бы мой первый вопрос.
И что случилось с графом, ее первым мужем.
По-моему, ты как-то говорил мне, что его убили на дуэли?
Вот видишь, это тоже не в ее пользу.
Наверное, у нее были любовники.
Мне никогда не приходило в голову взглянуть на мою кузину Рейчел с этой точки зрения.
Она всегда представлялась мне воплощением злобы, только злобы, чем-то вроде паука.
При всей моей ненависти к этой женщине я не мог сдержать улыбку.
— Все девушки таковы, — сказал я Луизе. — Им повсюду видятся любовники.
Кинжалы в темных коридорах.
Потайные лестницы.
Мне надо было взять тебя с собой во Флоренцию.
Ты бы узнала гораздо больше, чем я.
Она густо покраснела. До чего же странные существа девушки, подумал я. Даже Луиза, зная меня всю жизнь, не поняла шутки.
— Во всяком случае, — сказал я, — сотня у нее любовников или ни одного — меня это не касается.