Но я вдруг с горечью подумал о том, как бы они стали относиться ко мне, если бы я не унаследовал имение.
Почтительно?
Терпимо?
Или смотрели бы на меня как на молодого мистера Филиппа, бедного родственника, который живет в комнате на задворках?
Сколько людей, размышлял я, любили меня и служили мне ради меня самого?
— Пока все, Сиком, — сказал я.
— Если миссис Эшли решит посетить нас, я сообщу вам.
Вот только не знаю, какую комнату ей отвести.
— Но, мастер Филипп, сэр, — сказал удивленный Сиком, — конечно, правильнее всего будет предоставить ей комнату мистера Эшли.
Я онемел от неожиданности и молча уставился на Сикома.
Затем, из опасения выдать свои чувства, отвернулся.
— Нет, — сказал я, — это невозможно.
Я сам перейду в комнату мистера Эшли.
Я решил сменить комнату несколько дней назад.
— Очень хорошо, сэр, — сказал он, — в таком случае больше всего миссис Эшли подойдут голубая комната и гостиная.
И он вышел.
Боже мой, подумал я, пустить эту женщину в комнату Эмброза!.. Какое кощунство!..
Кусая черенок трубки, я бросился в кресло.
Я был сердит, раздражен, меня буквально тошнило от всего этого.
Просить крестного приписать в письме к ней несколько слов от меня было безумием; еще большее безумие — принимать ее в своем доме.
Во что я впутался, черт возьми?!
А этот идиот Сиком с его представлениями о том, что правильно, что нет!
Приглашение было принято.
Она написала крестному, не мне.
Сиком, несомненно, счел бы это вполне правильным и приличным.
Приглашение пришло не лично от меня, следовательно, и ответ на него надлежало отправить по соответствующему каналу.
Она писала, что будет готова, как только мы сочтем удобным прислать за ней; если же нам это неудобно, то она приедет в почтовой карете.
Я ответил, опять-таки через крестного, что пришлю за ней экипаж в пятницу.
Вот и все.
Пятница наступила слишком быстро.
Унылый, пасмурный день со шквальным ветром.
В третью неделю сентября, когда прилив особенно высок, у нас часто выдаются такие дни.
С юго-запада по небу стремительно неслись низкие тучи, угрожая еще до наступления вечера разразиться дождем.
Один из наших ливней, может быть, с градом, который был бы очень кстати.
Приветствие западного края.
И никакого неба Италии.
Веллингтона с лошадьми я послал еще накануне.
Он должен был переночевать в Плимуте и вернуться с ней.
С тех пор как я сказал слугам, что ожидаю приезда миссис Эшли, весь дом охватило волнение.
Даже собаки почувствовали это и ходили за мной по пятам из комнаты в комнату.
Сиком напоминал старого жреца, который после многих лет отлучения от какой бы то ни было религиозной службы вдруг вновь приспосабливается к отправлению забытого ритуала.
Таинственный, торжественный, едва слышными шагами ходил Сиком по дому — он специально купил себе туфли на мягкой подошве, — и в столовой, на столе, на буфете, появилось серебро, которого я не видел ни разу в жизни.
Должно быть, реликвии времен моего дяди Филиппа.
Огромные канделябры, сахарницы, кубки и — Господи Иисусе! — посреди них серебряная ваза с розами.
— С каких пор, — спросил я, — вы заделались псаломщиком, Сиком?
Как насчет ладана и святой воды?
На лице Сикома не дрогнул ни один мускул.
Он отошел на шаг и осмотрел свои реликвии.
— Я просил Тамлина принести срезанных цветов из цветника, — сказал он, — ребята сейчас разбирают их.
Цветы нам понадобятся. Для гостиной, голубой спальни, туалетной и будуара.