И он нахмурился, глядя на юного Джона, поваренка, который поскользнулся и едва не упал под тяжестью еще одной пары канделябров.
Собаки, понурые и притихшие, не сводили с меня глаз.
Одна из них заползла под скамью в холле и притаилась там.
Бог знает, когда в последний раз я переступал порог голубой комнаты.
Гости у нас не останавливались, и она была связана для меня с воспоминаниями об игре в прятки, когда крестный много лет назад привез к нам на Рождество Луизу.
Я помнил, как прокрался в окутанную тишиной комнату и спрятался под кроватью.
Эмброз однажды сказал, что в голубой комнате в свое время жила тетушка Феба, а потом она переехала в Кент и вскоре умерла.
От прежней обитательницы в комнате не осталось и следа.
Молодые слуги под руководством Сикома поработали на славу и смели тетушку Фебу вместе с пылью десятилетней давности.
Окна, выходившие в поле, были распахнуты, и солнечные зайчики играли на тщательно выбитых ковровых дорожках.
Кровать застелили бельем такого качества, какое мне и не снилось.
Неужели этот умывальник с кувшином, подумал я, всегда стоял в смежной с голубой комнатой туалетной?
А это кресло, разве оно отсюда?
Я не помнил ни того ни другого, но ведь я не помнил и саму тетушку Фебу, которая переехала в Кент еще до моего появления на свет.
Впрочем, что годилось для нее, сойдет и для моей кузины Рейчел.
Анфиладу из трех комнат завершал будуар тетушки Фебы со сводчатым потолком.
Там тоже вытерли пыль и открыли окна.
Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что и туда я не заходил со времен той самой игры в прятки.
Над камином висел портрет Эмброза в молодости.
Я даже не подозревал о его существовании, да и сам Эмброз, вероятно, забыл о нем.
Если бы портрет принадлежал кисти знаменитого художника, его поместили бы внизу, рядом с другими семейными портретами, но его отправили сюда, в эту заброшенную комнату, и, значит, никто не видел в нем особой ценности.
Портрет был поясной. Художник изобразил Эмброза с ружьем под мышкой и с убитой куропаткой в левой руке.
Глаза Эмброза смотрели прямо в мои глаза, губы слегка улыбались.
Волосы были длиннее, чем мне помнилось.
Ни в самом портрете, ни в лице изображенного не было ничего особенного.
Кроме одного.
Поразительного сходства со мной.
Я посмотрел в зеркало и снова перевел взгляд на портрет; единственное различие заключалось в разрезе глаз — у него они были чуть уже — и в более темном цвете волос.
Мы могли быть братьями-близнецами — молодой человек на портрете и я.
Неожиданно открыв для себя наше сходство, я пережил неведомое прежде душевное волнение.
Казалось, молодой Эмброз улыбается мне и говорит:
«Я с тобой».
Но и другой, старший, Эмброз был рядом. Я всем существом ощущал его близость.
Я вышел из будуара, закрыл за собой дверь и, пройдя через голубую комнату и туалетную, спустился вниз.
У подъезда послышался шум колес.
Это был догкарт Луизы; на сиденье рядом с ней лежали огромные охапки сентябрьских маргариток и делий.
— Для гостиной! — крикнула она, увидев меня.
— Я подумала, что Сиком будет рад им.
Сиком, который в эту минуту с ватагой своих фаворитов проходил через холл, счел себя оскорбленным и не стал этого скрывать.
Он застыл на месте и, когда Луиза с цветами вошла в дом, обратился к ней:
— Вам не следовало беспокоиться, мисс Луиза.
Я обо всем договорился с Тамлином.
Первым делом из цветника принесли достаточно цветов.
— В таком случае я могу их расставить, — сказала Луиза, — вы, мужчины, только вазы перебьете.
Полагаю, у вас есть вазы?
Или цветы распихали в банки для варенья?
По лицу Сикома можно было изучать все оттенки выражения уязвленного достоинства.
Я поспешно втолкнул Луизу в библиотеку и захлопнул дверь.
— Я подумала, — сказала Луиза вполголоса, — не захочешь ли ты, чтобы я осталась присмотреть за порядком и была здесь, когда приедет миссис Эшли?
Папа тоже приехал бы со мной, но он все еще нездоров, а того и гляди, начнется дождь, поэтому я решила, что ему лучше остаться дома.