Ну, так как?
Мне остаться?
Цветы — только предлог.
Я почувствовал легкое раздражение оттого, что она и крестный считают таким недотепой меня, да и бедного старика Сикома, который последние три дня работал, как надсмотрщик на плантации.
— Очень мило с твоей стороны, — сказал я. — Но в этом нет никакой необходимости.
Мы прекрасно справимся сами.
По лицу Луизы было видно, что она разочарована.
Она, разумеется, горела любопытством увидеть мою гостью.
Я не сказал ей, что и сам не намерен быть дома, когда та приедет.
Луиза придирчиво оглядела комнату, но удержалась от комментариев.
Конечно, она заметила много огрехов, но у нее хватило такта не давать воли языку.
— Если хочешь, сходи наверх и посмотри голубую комнату, — предложил я подачку за причиненное разочарование.
— Голубую комнату? — переспросила Луиза.
— Ту, что выходит на восток, над гостиной?
Значит, ты не отвел ей комнату мистера Эшли?
— Нет, — ответил я.
— Комнату Эмброза я заберу себе.
Я не успел сказать вам об этом. Вот уже несколько дней, как я решил переехать туда.
Если ты действительно хочешь расставить цветы, попроси у Сикома вазы, — сказал я, направляясь к дверям.
— У меня полно дел в имении, и почти весь день меня не будет дома.
Не сводя с меня глаз, она собрала цветы.
— Кажется, ты расстроен, — сказала она.
— Я не расстроен, — ответил я.
— Просто мне надо побыть одному.
Луиза покраснела и отвернулась, а я почувствовал угрызения совести, которые сразу просыпаются, стоит мне кого-нибудь обидеть.
— Извини, Луиза, — сказал я, гладя ее по плечу. — Не обращай на меня внимания.
Я благодарю тебя за то, что приехала, за цветы, за предложение остаться.
— Когда я теперь увижу тебя и услышу что-нибудь о миссис Эшли? — спросила она.
— Ты же знаешь, как мне не терпится обо всем узнать.
Если папе станет лучше, мы, конечно, приедем в воскресенье в церковь, но весь завтрашний день я только и буду думать… мне будет интересно…
— Что — интересно? — спросил я.
— Не швырнул ли я мою кузину Рейчел через мыс?
Очень возможно, если она уж слишком доведет меня.
Послушай, ради того, чтобы удовлетворить твое любопытство, я приеду завтра в Пелин и все изображу тебе в лицах.
Ты довольна?
— Это будет замечательно, — улыбаясь, сказала Луиза и вышла искать Сикома и вазы.
Я отсутствовал все утро и вернулся около двух пополудни. После нескольких часов, проведенных в седле, меня мучили голод и жажда, и я утолил их куском холодного мяса и кружкой эля.
Луиза уже уехала.
Сиком и слуги обедали на своей половине.
Я стоял один в библиотеке и жевал хлеб с мясом.
В последний раз один, подумалось мне.
Вечером она будет здесь, в этой комнате, или в гостиной — неведомый, враждебный призрак — и наложит свой отпечаток на мои комнаты, на мой дом.
Она бесцеремонно вторглась в мою жизнь.
Я не хотел ее приезда.
Не хотел, чтобы она или любая другая женщина с въедливыми глазами и цепкими пальцами нарушала атмосферу, интимную и сугубо личную, близкую и понятную одному лишь мне.
Дом притих, все молчало, и я был его частичкой, был связан с ним, как некогда Эмброз, а теперь его тень.
Мы не хотели, чтобы кто-то чужой нарушал здесь тишину.
Я обвел взглядом комнату, как будто на прощание, затем вышел из дома и углубился в лес.
Рассудив, что Веллингтон с экипажем будет дома не ранее пяти часов, я решил возвратиться в начале седьмого.
С обедом могут и подождать.