Сиком получил распоряжение на сей счет.
Если она проголодается, ей придется потерпеть до возвращения хозяина дома.
Я не без удовольствия представил себе, как она в полном одиночестве сидит в гостиной, расфуфыренная в пух и прах, надутая от важности, и никто не приходит к ней с поклоном.
Дул сильный ветер, лил дождь, но я шел все дальше и дальше.
Вверх по аллее до перепутья Четырех Дорог, на восток, к границе наших земель, затем снова через лес и на север, к дальним фермам, где я еще немного потянул время в разговоре с арендаторами.
Через парк, Западные холмы и, когда уже начали сгущаться сумерки, наконец к дому по Бартонским акрам.
Я промок до костей, но мне было все равно.
Я открыл дверь и вошел в холл, ожидая увидеть следы приезда — коробки, чемоданы, дорожные пледы, корзины, но все было как обычно, ничего лишнего.
В библиотеке ярко пылал камин, но она была пуста.
В столовой на столе стоял один прибор.
Я позвонил. Появился Сиком.
— Ну? — спросил я.
На лице старика отражалось вновь обретенное сознание собственной значительности, голос звучал приглушенно.
— Госпожа приехала, — сказал он.
— Я так и полагал, — ответил я, — сейчас, должно быть, около семи.
Она привезла какой-нибудь багаж?
Куда вы его дели?
— Госпожа привезла совсем немного своих вещей, — сказал он.
— Все коробки и чемоданы принадлежали мистеру Эмброзу.
Их отнесли в вашу прежнюю комнату, сэр.
— Вот как!
Я подошел к камину и пнул ногой полено.
Ни за что на свете я не мог допустить, чтобы он заметил, как у меня дрожат руки.
— А где сейчас миссис Эшли? — спросил я.
— Госпожа удалилась в свою комнату, — ответил он.
— Госпожа устала и просит вас извинить ее за то, что она не спустится к обеду.
Около часа назад я распорядился отнести поднос в ее комнату.
Я вздохнул с облегчением.
— Как она доехала? — спросил я.
— Веллингтон сказал, что после Лискерда дорога была очень скверная, сэр, — ответил он. — Дул сильный ветер.
Одна лошадь потеряла подкову, и, не доезжая до Лостуитиела, им пришлось завернуть в кузницу.
— Хм-м… Я повернулся спиной к огню и стал греть ноги.
— Вы совсем промокли, сэр, — сказал Сиком.
— Неплохо бы вам переодеться, а то простудитесь.
— Да-да, сейчас, — ответил я, оглядывая комнату.
— А где собаки?
— По-моему, они отправились с госпожой наверх, — сказал он. — Во всяком случае, старик Дон; правда, за остальных я не ручаюсь.
Я продолжал греть ноги у огня.
Сиком топтался перед дверью, словно ожидал, что я продолжу разговор.
— Прекрасно, — сказал я.
— Я приму ванну и переоденусь.
Скажите, чтобы принесли горячей воды.
Через полчаса я сяду обедать.
В тот вечер я сел обедать один — напротив до блеска начищенных канделябров и серебряной вазы с розами.
Сиком стоял за моим стулом, но мы не разговаривали.
Именно в тот вечер молчание, наверное, было для него истинной пыткой — я ведь знал, как он жаждет высказать свое мнение о гостье.
Ничего, он сможет потом наверстать упущенное и всласть излить душу со слугами.
Едва я кончил обедать, как в столовую вошел Джон и что-то шепнул Сикому.
Старик склонился над моим плечом.
— Госпожа прислала сказать, что, если вы пожелаете увидеть ее, когда отобедаете, она с удовольствием примет вас, — сказал он.