Я хочу сказать только одно: я благодарна вам, Филипп, за то, что вы разрешили мне приехать.
Вам это было, конечно, нелегко.
Она встала и подошла к окну задернуть портьеры.
Дождь громко стучал по стеклам.
Вероятно, мне самому следовало задернуть портьеры, не ей. Я не успел.
Я попробовал исправить свою оплошность и неловко поднялся со стула, но, так или иначе, было слишком поздно.
Она вернулась к камину, и мы снова сели.
— Когда я через парк подъезжала к дому и увидела в дверях Сикома, который вышел навстречу, мною овладело странное чувство, — сказала она.
— Вы знаете, я проделала этот путь множество раз — в воображении.
Все было именно так, как я себе представляла.
Холл, библиотека, картины на стенах.
Корда экипаж подъехал к дому, на часах пробило четыре; даже этот бой был знаком мне.
Я теребил собачьи уши.
На нее я не смотрел.
— По вечерам во Флоренции, — говорила она, — в последнее лето и зиму перед болезнью Эмброза, мы часто говорили о путешествии домой.
Ничто не доставляло ему большей радости.
С каким увлечением он рассказывал мне про сад, парк, лес, тропинку к морю… Мы собирались вернуться тем маршрутом, которым я приехала; именно поэтому я его и выбрала.
Генуя, а из нее — в Плимут.
Там нас ждет Веллингтон с экипажем и везет домой.
Как мило с вашей стороны, что вы прислали его, что вы угадали мои чувства.
Я ощущал себя полным дураком, но все же обрел дар речи.
— Боюсь, дорога из Плимута была довольно скверной, — сказал я. — Сиком говорил, что вам пришлось остановиться в кузнице и подковать одну из лошадей.
Мне очень жаль, что так случилось.
— Это меня нисколько не огорчило, — сказала она.
— Я с удовольствием посидела у огня, наблюдая за работой и болтая с Веллингтоном.
Теперь она держалась вполне свободно.
Первое смущение прошло, если оно вообще было.
Зато я вдруг обнаружил, что из нас двоих неловкость испытываю именно я; я чувствовал себя громоздким и нескладным в этой крошечной комнате, а стул, на котором я сидел, годился бы только карлику.
Неудобная поза — самое губительное для того, кто хочет выглядеть раскованно и непринужденно, и меня мучило то, как я выгляжу, сидя на этом проклятом стуле, неуклюже подобрав под него чересчур большие ноги и свесив по бокам длинные руки.
— Веллингтон хлыстом указал мне на подъездную аллею к дому мистера Кендалла, — сказала она, — и я подумала, что из учтивости следовало бы засвидетельствовать ему свое почтение.
Но было уже поздно. Лошади промчались мимо ворот, и к тому же я очень хотела поскорее оказаться… здесь.
Она помедлила, прежде чем произнести слово «здесь», и я догадался, что она чуть было не сказала «дома», но вовремя удержалась.
— Эмброз все так хорошо описал мне, — продолжала она, — от холла до последней комнаты в доме.
Он даже набросал для меня план, и я почти уверена, что сегодня с закрытыми глазами нашла бы дорогу.
— На мгновение она замолкла, затем сказала:
— Вы проявили редкую проницательность, отведя мне эти комнаты.
Именно их мы и собирались занять, если бы были вместе.
Эмброз хотел, чтобы вы переехали в его комнату; Сиком сказал, что вы так и сделали.
Эмброз был бы рад.
— Надеюсь, вам будет удобно, — сказал я.
— Кажется, здесь никто не жил после особы, которую звали тетушка Феба.
— Тетушка Феба заболела от любви к некоему викарию и уехала залечивать раны сердца в Тонбридж, — сказала она. — Но сердце оказалось упрямым, и тетушка Феба подхватила простуду, которая длилась двадцать лет.
Неужели вы не слышали об этой истории?
— Нет, — ответил я и украдкой взглянул на нее.
Она смотрела на огонь и улыбалась, скорее всего, воспоминанию о тетушке Фебе.
Ее сжатые руки лежали на коленях.
Никогда прежде не видел я таких маленьких рук у взрослого человека.
Они были очень тонкие, очень узкие, как руки на незаконченных портретах старых мастеров.
— Итак, — сказал я, — какова же дальнейшая история тетушки Фебы?
— Простуда оставила ее через двадцать лет — после того, как взору тетушки явился другой викарий.