Но к тому времени тетушке Фебе исполнилось сорок пять, и сердце ее было уже не таким хрупким.
Она вышла замуж за второго викария.
— Брак был удачным?
— Нет, — ответила кузина Рейчел, — в первую брачную ночь она умерла от потрясения.
Она обернулась и посмотрела на меня, губы ее слегка подрагивали, однако глаза были все так же серьезны. Я вдруг представил себе, как Эмброз рассказывает ей эту историю: он, сгорбившись, сидит в кресле, плечи его трясутся, а она смотрит на него снизу вверх, совсем как сейчас, едва сдерживая смех.
Я не выдержал.
Я улыбнулся кузине Рейчел… c ее глазами что-то произошло, и она тоже улыбнулась мне.
— Думаю, что вы на ходу сочинили всю эту историю, — сказал я, сразу пожалев о своей улыбке.
— Ничего подобного, — возразила она.
— Сиком наверняка знает ее.
Спросите его.
Я покачал головой:
— Он сочтет неуместным вспоминать о ней.
И буцет глубоко потрясен, если решит, что вы мне ее рассказали.
Я забыл вас спросить: принес ли он вам что-нибудь на обед?
— Да.
Чашку супа, крыло цыпленка и почки с пряностями.
Все было восхитительно.
— Вы, конечно, уже поняли, что в доме нет женской прислуги?
Прислуживать вам, развешивать ваши платья у нас некому; только молодые Джон и Артур, которые наполнят для вас ванну.
— Тем лучше.
Женщины так болтливы.
А что до платьев, то траур всегда одинаков.
Я привезла только то, которое сейчас на мне, и еще одно.
У меня есть прочные туфли для прогулок.
— Если завтра будет такой же день, вам придется не выходить из дома, — сказал я.
— В библиотеке много книг.
Сам я не слишком охоч до чтения, но вы могли бы найти что-нибудь себе по вкусу.
Ее губы снова дрогнули, и она серьезно посмотрела на меня:
— Я могла бы посвятить свое время чистке серебра.
Никак не думала, что его у вас так много.
Эмброз не раз говорил мне, что оно темнеет от морского воздуха.
По выражению ее лица я был готов поклясться, что она догадалась, что вся эта масса семейных реликвий извлечена из какого-нибудь забытого шкафа, и в глубине души смеется надо мной.
Я отвел глаза.
Однажды я уже улыбнулся ей, и будь я проклят, если улыбнусь еще раз.
— На вилле, — сказала она, — когда бывало очень жарко, мы любили сидеть во дворике с фонтаном.
Эмброз просил меня закрыть глаза и, слушая воду, вообразить, будто это дождь стучит в окна нашего дома в Англии.
Он полагал, что я вся съежусь и буду постоянно дрожать в английском климате, особенно в сыром климате Корнуолла; он называл меня тепличным растением, которое требует заботливого ухода и совершенно не приспособлено к обыкновенной почве.
Я выросла в городе, говорил он, и чересчур цивилизованна.
Помню, как однажды я вышла к обеду в новом платье и он сказал, что от меня веет ароматом Древнего Рима.
«Дома в таком наряде вас побьет морозом, — сказал он. — Придется сменить его на фланель и шерстяную шаль.»
Я не забыла его совет и привезла с собой шаль.
— В Англии, — сказал я, — особенно здесь, на побережье, мы придаем большое значение погоде.
Должны придавать, ведь живем у моря.
Видите ли, в наших краях условия для сельского хозяйства не слишком благоприятные, не то что в центре страны.
Почва тощая, из семи дней в неделю четыре дня идет дождь, поэтому мы очень зависим от солнца, когда оно появляется.
Думаю, завтра прояснится и вы сможете совершить прогулку.
— Бове-таун и Боденский луг, — сказала она.
— Кемпов тупик и Бычий сад, Килмурово поле, мимо маяка, через Двадцать акров и Западные холмы.
Я с изумлением посмотрел на нее: