Она уже кончила пить чай и поставила чашку с блюдцем на поднос.
Мое внимание снова привлекли ее руки, узкие, маленькие и очень белые; интересно, подумал я, считал ли их Эмброз руками горожанки?
Она носила два кольца, оба с прекрасными камнями, однако они нисколько не нарушали траура и очень гармонировала с ее обликом.
Держа в руке трубку и покусывая черенок, я чувствовал себя более уверенно и меньше напоминал одурманенного сном.
Надо было что-то делать, что-то говорить, но я, как дурак, сидел у огня, не в силах разобраться в собственных мыслях и впечатлениях.
Долгий, томительный день закончился, а я никак не мог решить, что он принес мне — победу или поражение.
Если бы в ней было хоть отдаленное сходство с придуманными мною образами, я бы лучше знал, что делать; но вот она здесь, рядом, во плоти, и созданные моим воображением картины, словно бредовые фантастические видения, перемешались и растаяли в темноте.
Где-то далеко осталось злобное существо, старое, раздражительное, окруженное адвокатами; где-то далеко была вторая миссис Паско — с громким голосом, надменная; истаяла вдали взбалмошная, избалованная кукла с длинными локонами; исчезла змея, скользкая, коварная.
Гнев, казалось, утратил смысл, ненависть тоже, страх… Но мог ли я бояться той, которая не доходила мне до плеча, в ком не было ничего особенного, кроме чувства юмора и маленьких рук?
Неужели ради этого один человек дрался на дуэли, а другой, умирая, написал:
«Она все же доконала меня, Рейчел, мука моя»?
Я походил на человека, который выпустил мыльный пузырь и следил за его полетом, но пузырь вдруг лопнул.
Надо запомнить, подумал я, клюя носом перед мерцающим камином, и в следующий раз не пить коньяка после десятимильной прогулки под дождем: это только притупляет чувства, а вовсе не развязывает язык.
Я пришел дать бой этой женщине, но так и не начал его.
Что она там говорила про седло тетушки Фебы?
— Филипп, — прозвучал тихий, спокойный голос, — Филипп, вы, кажется, спите.
Прошу вас, встаньте и отправляйтесь в кровать.
Я вздрогнул и открыл глаза.
Она смотрела на меня, сложив руки на коленях.
Я с трудом поднялся на ноги и чуть не опрокинул поднос.
— Извините, — сказал я, — должно быть, меня стало клонить в сон из-за того, что я скрючился на этом табурете.
В библиотеке я обычно сижу, вытянув ноги.
— И к тому же вы изрядно находились сегодня пешком, не так ли? — спросила она.
Голос ее был сама невинность, и тем не менее… Что она имела в виду?
Я нахмурился и смотрел на нее сверху вниз, твердо решив не отвечать.
— Если завтра выдастся погожее утро, — сказала она, — вы действительно найдете для меня надежную, смирную лошадь, на которую я смогу спокойно сесть, чтобы отправиться осматривать Бартонские земли?
— Да, — ответил я, — если вы желаете совершить такую прогулку.
— Я не затрудню вас. Мою лошадь поведет Веллингтон.
— Нет, я сам пойду с вами.
У меня нет особых дел.
— Подождите, — сказала она, — вы забыли, что завтра суббота.
Утром вы выдаете жалованье работникам.
Мы подождем до полудня.
Я растерянно взглянул на нее:
— Боже мой, откуда вам известно, что я выплачиваю жалованье именно по субботам?
К моему полному замешательству и смятению, ее глаза вдруг заблестели и стали влажными, как тогда, когда она говорила о моем давнем дне рождения.
— Если вы не догадываетесь, — в голосе ее зазвучали жесткие нотки, — — то вы не так сообразительны, как я думала.
Подождите минуту. У меня есть для вас подарок.
Она открыла дверь, прошла в голубую спальню и тут же вернулась с тростью в руке.
— Вот, — сказала она, — возьмите, она ваша.
Все остальное вы осмотрите и разберете потом, но ее я хотела сама отдать вам, и непременно сегодня.
Это была прогулочная трость Эмброза.
Та самая, на которую он всегда опирался.
Трость с золотым ободком и с ручкой в виде собачьей головы из слоновой кости.
— Благодарю вас, — язык плохо повиновался мне, — я вам очень признателен.
— А теперь идите, — сказала она, — пожалуйста, идите.
И она легонько вытолкала меня из комнаты и захлопнула дверь.
Я стоял, сжимая в руках трость.
Она не дала мне времени даже на то, чтобы пожелать ей доброй ночи.
Из будуара не доносилось ни звука; я медленно пошел по коридору к своей комнате, вспоминая выражение ее глаз в ту минуту, когда она протянула мне трость.