— Вздор, Тамлин, — возразила кузина Рейчел.
— Я разбираюсь только в деревьях и кустарниках.
Что же касается фруктов, то я не имею ни малейшего представления, как, например, выращивают персики; кстати, запомните: вы еще не сводили меня в цветник.
Вы это сделаете завтра.
— Как только пожелаете, мэм, — сказал Тамлин. Она попрощалась с ним, и мы пошли к дому.
— Раз вы гуляете почти с десяти часов, — сказал я, — то, наверное, хотите отдохнуть.
Я скажу Веллингтону, чтобы он пока не седлал коня.
— Отдохнуть? — переспросила она.
— Кто говорит об отдыхе?
Я все утро предвкушала нашу прогулку верхом.
Посмотрите, вот и солнце.
Вы ведь обещали, что оно появится.
Кто поведет моего коня — вы или Веллингтон?
— Нет, — сказал я.
— С вами пойду я.
И предупреждаю, хоть вы и способны наставлять Тамлина в выращивании камелий, преподать мне урок земледелия вам не удастся.
— Ячмень от овса я отличаю, — сказала она.
— Вы поражены?
— Ни капли, — ответил я. — Как бы то ни было, на полях вы не увидите ни того ни другого — урожай уже собран.
Когда мы вошли в дом, я обнаружил, что Сиком накрыл в столовой холодный завтрак из мяса и салата, дополнив его пирогами и пудингами, словно мы собирались обедать.
Кузина Рейчел кинула на меня быстрый взгляд, лицо ее было невозмутимо серьезно, однако в глубине глаз опять горели смешинки.
— Вы человек молодой и еще не кончили расти, — сказала она.
— Ешьте и будьте благодарны.
Положите в карман кусок пирога, и, когда мы поднимемся на Западные холмы, я попрошу вас поделиться со мной.
А сейчас я пойду наверх и надену что-нибудь подходящее для поездки.
По крайней мере, подумал я, с аппетитом принимаясь за холодное мясо, она не ждет, чтобы за ней ухаживали или проявляли подчеркнутые знаки внимания; у нее явно незаурядный ум, что, слава Богу, отнюдь не женская черта.
Лишь одно раздражало меня: мою манеру держаться с ней (как я полагал, довольно язвительную) она принимала спокойно и даже с удовольствием.
Мой сарказм казался ей веселостью.
Только я успел поесть, как Соломона подвели к дверям дома.
Крепкий старый конь за всю свою жизнь ни разу не подвергался столь тщательной чистке.
Даже копыта Соломона надраили до блеска — моя Цыганка никогда не удостаивалась такого внимания.
Две молодые собаки скакали у его ног.
Дон невозмутимо наблюдал за ними; для него, как и для его друга Соломона, дни скачек давно миновали.
Я пошел сказать Сикому, что нас не будет часов до четырех, а когда вернулся, кузина Рейчел уже сидела на Соломоне.
Веллингтон прилаживал ей шпоры.
Она переоделась в другое траурное платье, с чуть большим вырезом, и вместо шляпы волосы ее покрывала черная кружевная шаль.
Сидя вполоборота ко мне, она говорила с Веллингтоном, и мне почему-то вспомнилось, как накануне вечером она рассказывала о том, что Эмброз иногда поддразнивал ее и однажды сказал, будто от нее веет ароматом Древнего Рима.
Думаю, в ту минуту я понял, что он имел в виду.
Ее лицо было похоже на лица с римских монет — четкие, но маленькие; обрамленное кружевной шалью, оно напоминало мне женщин, которых я видел во Флоренции, преклонивших колени в соборе или притаившихся в дверях безмолвных домов.
Женщина, в которой я не находил ничего достойного внимания, кроме рук, переменчивых глаз и неожиданных россыпей жемчужного смеха, возвышаясь надо мною, выглядела совсем иначе.
Казалась более далекой, более отстраненной, более итальянкой.
Она услышала мои шаги, обернулась, и все исчезло: отстраненность, нездешность — все то, что проступало на ее лице в минуты покоя.
— Готовы? — спросил я.
— Не боитесь упасть?
— Я полагаюсь на вас и на Соломона, — ответила она.
— Вот и прекрасно.
Поехали.
Мы вернемся часа через два, Веллингтон.
И, взяв Соломона под уздцы, я выступил с нею в поход по Бартонским землям.
Ветер, который дул последние дни, улетел в глубь страны, унеся с собой дождь; к полудню небо прояснилось и выглянуло солнце.