Солоноватый, хрустально-чистый воздух подгонял шаг и доносил дыхание моря, бьющегося о скалы бухты.
Осенью такие дни выдаются у нас часто.
Словно заплутавшие во времени, они напоены особой свежестью и, изредка напоминая о близости холодов, еще дышат последним теплом лета.
Странным было наше паломничество.
Мы начали с Бартона, и мне стоило немалого труда отговориться от приглашения Билли Роу и его жены зайти в дом и отведать пирога со сливками, лишь ценою обещания заехать к ним в понедельник мне удалось миновать коровник и навозную кучу, вывести Соломона за ворота фермы и выйти на жнивье Западных холмов.
Бартонские земли представляют собой полуостров, Маячные поля занимают дальний его конец у моря.
Как я и говорил кузине, хлеба уже свезли, и я мог вести старика Соломона куда заблагорассудится.
К тому же большая часть Бартонских земель — пастбища, и, чтобы целиком осмотреть их, мы держались ближе к морю. В конце концов мы подошли к самому маяку, и, оглянувшись, она увидела все имение — с запада ограниченное длинным отрезком песчаной бухты, а с востока, на расстоянии трех миль от нее, — рукавом моря.
Бартонская ферма и дом — особняк, как неизменно называл его Сиком, — лежали как бы на блюдце, но деревья, посаженные по распоряжению дяди Филиппа и Эмброза, уже густо разрослись и частично скрывали дом; к северу от него новая аллея вилась через лес и взбегала на небольшую возвышенность, где сходились Четыре Дороги.
Вспомнив, что говорила кузина Рейчел прошлым вечером, я попробовал проверить, так ли хорошо она знает Бартонские земли, но не смог поймать ее на ошибке.
Память ни разу не подвела ее, когда она упоминала названия различных пляжей, мысов и ферм на территории имения; она знала имена всех арендаторов, их семьи, знала, что племянник Сикома живет в рыбачьем доме на берегу, а брат держит мельницу.
Она не обрушила на меня все свои познания сразу — скорее, я сам, подгоняемый любопытством, побуждал ее поделиться ими. Мне казалось весьма странным то, как естественно и с каким интересом она называла имена и говорила о людях.
— О чем же, по-вашему, мы разговаривали, Эмброз и я? — наконец спросила она, когда мы спускались с Маячного холма на восточное поле.
— Он страстно любил свой дом, свою землю, поэтому и я полюбила их.
Разве вы не ждете того же от своей жены?
— Не имея жены, ничего не могу сказать, — ответил я, — но у меня были основания полагать, что, прожив всю жизнь на континенте, вы увлекаетесь совсем другим.
— Так и было, — сказала она, — пока я не встретила Эмброза.
— Кроме увлечения садами, как я догадываюсь?
— Кроме увлечения садами, — согласилась она. — Наверное, он писал вам, как оно началось.
Мой сад на вилле очень красив, но это… — Она на мгновение замолкла и осадила Соломона; я остановился, держа руку на узде. — …Но это то, что мне всегда хотелось увидеть.
Это совсем другое.
Она еще немного помолчала, глядя на бухту.
— На вилле, — продолжала она, — когда я была молода и замужем за моим первым мужем — я говорю не про Эмброза, — я была не очень счастлива и находила утешение в перепланировке сада, высаживании новых растений, разбивке террас, прокладывании дорожек.
Ища совета и руководства, я зарылась в книги, и результат получился совсем неплохой; во всяком случае, я сама так думала и многие говорили мне об этом.
Интересно, что сказали бы вы про мой сад…
Я бросил на нее быстрый взгляд.
Ее лицо было обращено к морю, и она не заметила этого.
Что она имела в виду?
Разве крестный не сообщил ей, что я побывал на вилле?
Меня охватило внезапное беспокойство.
Я вспомнил, с каким самообладанием после легкой нервозности первых минут она держалась накануне вечером, вспомнил непринужденность нашей беседы, которую поутру за завтраком приписал светскому чутью кузины Рейчел и своему отупению после коньяка.
Мне вдруг показалось странным, что она ничего не сказала тогда о моем посещении Флоренции, и еще более странным, что она ни словом не обмолвилась о том, каким образом я узнал о смерти Эмброза.
Неужели крестный счел за благо увильнуть от этого предмета и предоставил мне самому сообщить ей о моей поездке?
В душе я проклинал его старческую болтливость и трусость, хотя прекрасно понимал, что теперь уже не кто иной, как я сам, праздную труса.
Вчера вечером, если бы только я рассказал ей вчера вечером, одурманенный коньяком! Но теперь… теперь это нелегко.
Она удивится, почему я молчал раньше.
Конечно же, сейчас самый подходящий момент сказать:
«Я видел сад на вилле Сангаллетги.
Разве вы не знаете?»
Но она ласково обратилась к Соломону, и он тронул с места.
— А мы можем пройти мимо мельницы и подняться к дому через лес с другой стороны? — спросила она.
Я упустил благоприятную возможность, и мы двинулись назад к дому.
В лесу она время от времени бросала одно-два слова о деревьях, о гряде холмов или еще о чем-то, привлекшем ее внимание, но для меня легкость и непринужденность начала нашей прогулки были утрачены. Ведь так или иначе, а я должен был сказать ей о моем посещении Флоренции.
Если я не расскажу ей, она обо всем узнает от Сикома или от самого крестного, когда в воскресенье он приедет к нам на обед.
Чем ближе к дому, тем молчаливее я становился.
— Я утомила вас, — сказала она.
— Еду, как королева, на Соломоне, а вы, подобно пилигриму, все время идете пешком.
Простите, Филипп.
Я так счастлива… Вы и не догадываетесь, как я счастлива.
— Нет, я не устал, — возразил я.