— Мне очень приятно, что прогулка доставила вам удовольствие.
При всем том я не мог выдержать ее взгляд — доверчивый, вопрошающий.
Веллингтон ждал у дома, чтобы помочь ей сойти с лошади.
Она пошла наверх отдохнуть, перед тем как переодеться к обеду, а я уселся в библиотеке, мрачно куря трубку и ломая голову над тем, как же, черт возьми, рассказать ей про Флоренцию.
Если бы крестный сообщил ей об этом в письме, то заговорить первой пришлось бы ей, а мне оставалось бы спокойно ждать, что она скажет.
Но и это было бы нестрашно, будь она той женщиной, какую я ожидал увидеть.
Боже правый, почему она оказалась совсем другой и расстроила мои планы?
Я вымыл руки, переоделся и положил в карман два последних письма Эмброза; но когда я вошел в гостиную, ожидая увидеть ее там, комната была пуста.
Сиком, проходивший через холл, сказал мне, что госпожа в библиотеке.
Теперь, когда она не возвышалась надо мной, сидя на Соломоне, сняла с головы шаль и пригладила волосы, она казалась еще меньше, чем прежде, еще беззащитнее.
И бледнее при свечах, а траурное платье — по контрасту — еще темнее.
— Вы не возражаете, если я посижу здесь? — спросила она.
— Гостиная очаровательна днем, но вечером, при задернутых портьерах и зажженных свечах, эта комната самая уютная.
Кроме того, именно здесь вы всегда сидели с Эмброзом.
Возможно, это был мой шанс.
Самое время сказать:
«Разумеется, не возражаю. У вас на вилле нет ничего подобного.»
Но я промолчал. В комнату вошли собаки, и обстановка немного разрядилась.
После обеда, сказал я себе, после обеда я обязательно поговорю с ней.
И ни портвейна, ни коньяка.
За обедом Сиком посадил ее по правую руку от меня и прислуживал нам вместе с Джоном.
Она пришла в восторг от вазы с розами, от канделябров, заговаривала с Сикомом, когда тот подавал очередное блюдо, а я, обливаясь холодным потом, все время ждал, что он скажет:
«Это случилось, мадам…» или «Это произошло, когда мистер Филипп был в Италии».
Я едва дождался, когда кончится обед и мы останемся одни.
Мы сели у камина в библиотеке, она достала рукоделие.
Я наблюдал за ее маленькими проворными руками и изумлялся им.
— Скажите, Филипп, вы чем-то обеспокоены? — спросила она после недолгого молчания.
— Не отпирайтесь. Эмброз часто говорил, что у меня, как у животного, чутье на неприятности, и сейчас я чувствую — вас что-то тревожит.
Откровенно говоря, я заметила это еще днем.
Надеюсь, я ничем вас не обидела?
Вот и свершилось.
Во всяком случае, она сама расчистила мне путь.
— Вы ничем меня не обидели, — ответил я, — но одна ваша случайная фраза смутила меня.
Не могли бы вы сказать, о чем Ник Кендалл писал вам в Плимут?
— О, разумеется!
Он поблагодарил меня за письмо, сообщил, что вам обоим уже известны обстоятельства смерти Эмброза, что синьор Райнальди написал ему и прислал копии свидетельства о смерти и что вы приглашаете меня погостить у вас, пока не выяснятся мои планы на будущее.
Он даже предложил мне приехать в Пелин после того, как я уеду от вас; это очень любезно с его стороны.
— И все?
— Да, письмо было совсем коротким.
— Он не писал, что я уезжал?
— Нет.
— Понятно.
Я чувствовал, что меня бросает в жар, а она сидела все так же спокойно, невозмутимо, не выпуская из рук вышивания.
И тогда я сказал:
— Крестный не погрешил против истины: он и слуги узнали о смерти Эмброза от синьора Райнальди.
Со мною было иначе.
Видите ли, я узнал о ней во Флоренции, на вилле, от ваших слуг.
Она подняла голову и взглянула на меня. На сей раз в ее глазах не было слез, не было затаенного смеха: они смотрели пристально, испытующе, и мне показалось, что я прочел в них сострадание и упрек.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
— Вы ездили во Флоренцию? — спросила она.