Я встал со стула и пошел в противоположный конец комнаты.
— Бесполезно, — сказал я.
— Эмброз всегда говорил, что из меня выйдет никудышный солдат.
Я не могу убивать хладнокровно.
Прошу вас, ступайте к себе наверх, куда угодно, только не оставайтесь здесь.
Моя мать умерла, прежде чем я успел ее запомнить, и я никогда не видел, как плачет женщина.
Я открыл дверь.
Но она продолжала сидеть у огня, она не шелохнулась.
— Кузина Рейчел, идите наверх, — повторил я.
Не знаю, как звучал мой голос, может быть, слишком резко или слишком громко, но старик Дон, лежа на полу, поднял голову и устремил на меня хмурый собачий взгляд, проникающий в самую душу, затем потянулся, зевнул, подошел к кузине Рейчел и положил морду ей на колени.
Только тогда она шевельнулась.
Опустила руку и коснулась его головы.
Я закрыл дверь и вернулся к камину.
Я взял оба письма и бросил их в огонь.
— И это бесполезно, — проговорила она, — мы оба помним, что он сказал.
— Я могу забыть, — сказал я, — если вы тоже забудете.
В огне есть особая, очистительная сила.
Ничего не останется.
Пепел не в счет.
— Если бы вы были хоть немного старше, — сказала она, — или ваша жизнь была бы иной, если бы вы были кем угодно, но не тем, кто вы есть, и не любили бы его так сильно, я поговорила бы с вами об этих письмах и об Эмброзе.
Но не стану; уж лучше я смирюсь с вашим осуждением.
В конце концов, это проще для нас обоих.
Если позволите мне остаться до понедельника, в понедельник я уеду, и вам больше никогда не придется вспоминать обо мне.
Хоть это и не входило в ваши намерения, вчера вечером и сегодня я была глубоко счастлива.
Благодарю вас, Филипп.
Я разворошил угли сапогом, и пепел рассыпался.
— Я не осуждаю вас, — сказал я.
— Все вышло не так, как я думал и рассчитывал.
Я не могу ненавидеть женщину, которой не существует.
— Но я существую, существую!
— Вы не та женщина, которую я ненавидел.
И этим все сказано.
Она продолжала гладить Дона по голове.
— Та женщина, — сказала она, — которую вы рисовали в своем воображении, обрела конкретные черты, когда вы прочли письма или раньше?
Я на минуту задумался, а затем излил в потоке слов все, что было у меня на душе.
К чему копить злобу?
— Раньше, — медленно проговорил я.
— В каком-то смысле я испытал облегчение, когда пришли эти письма.
Они дали причину ненавидеть вас.
До этого у меня не было никаких оснований, и мне было стыдно.
— Стыдно? Почему?
— Потому что нет ничего столь саморазрушительного, нет чувства столь же презренного, как ревность.
— Вы ревновали…
— Да.
Как ни странно, теперь я могу признаться.
С самого начала, как только он сообщил мне о своей женитьбе.
Может быть, даже раньше возникла какая-то тень подозрения. Не знаю.
Все ждали, что я обрадуюсь также, как они, но это было невозможно.
Должно быть, вы сочтете мою ревность бурной и нелепой.
Как ревность избалованного ребенка.