Возможно, я таким и был, да и сейчас такой.
Беда моя в том, что в целом мире я никого не знал и не любил, кроме Эмброза.
Теперь я размышлял вслух, не заботясь, что обо мне подумают.
Я облекал в слова то, в чем прежде не признавался даже самому себе.
— Не было ли это и его бедой? — сказала она.
— О чем вы?
Она сняла руку с головы Дона и, опершись локтями о колени, положила подбородок на ладони.
— Вам только двадцать четыре года, — сказала она, — у вас вся жизнь впереди, возможно, годы счастья, конечно, семейного счастья с любимой женой, с детьми.
Ваша любовь к Эмброзу не уменьшится, но постепенно займет надлежащее место.
Как всякая любовь сына к отцу.
Ему это было не суждено.
Он слишком поздно женился.
Я опустился на одно колено перед огнем и раскурил трубку.
Я и не подумал просить разрешения.
Я знал, что она не будет возражать.
— Почему — слишком поздно? — спросил я.
— Ему было сорок три, когда два года назад он приехал во Флоренцию и я впервые увидела его.
Вы знаете, как он выглядел, как говорил, знаете его привычки, его улыбку.
Вы были с ним с младенчества.
Но вам не дано знать, какое впечатление все это произвело на женщину, которая не была счастлива, которая знала мужчин — мужчин, так не похожих на него.
Я ничего не сказал, но, думаю, понял.
— Не знаю, что его привлекло во мне, но что-то, видимо, привлекло, — сказала она.
— Такие вещи необъяснимы.
Кто может сказать, почему именно этот мужчина любит именно эту женщину, какие причудливые химические соединения в крови влекут нас друг к другу?
Мне, одинокой, мятущейся, пережившей слишком много душевных потрясений, он явился как спаситель, посланный в ответ на молитву.
Такой сильный и такой нежный, чуждый малейшего самомнения, — я никогда не встречала ничего подобного.
Это было откровение.
Я знаю, чем он был для меня.
Но чем была для него я…
Она замолчала и, слегка нахмурясь, смотрела в огонь.
Пальцы ее вновь вертели кольцо на левой руке.
— Он был похож на спящего, который неожиданно проснулся и увидел мир, — продолжала она, — всю его красоту и всю печаль.
Голод и жажду.
Все, чего он никогда не знал, о чем никогда не думал, предстало перед ним в преувеличенном виде, воплотилось в одном-единственном человеке, которым случайно или по воле судьбы, если вам угодно, оказалась я.
Райнальди — которого он ненавидел, вероятно, так же, как вы, — однажды сказал мне, что я открыла ему глаза, как иным открывает глаза религия.
Его охватила такая же одержимость.
Но человек, приобщившийся к религии, может уйти в монастырь и целыми днями молиться перед образом Богоматери в алтаре.
Она сделана из гипса и не меняется.
С женщинами не так, Филипп.
Их настроения меняются со сменой дня и ночи, иногда даже с часа на час, как и настроение мужчины.
Мы люди, и это наш недостаток.
Я не понял, что она имела в виду, говоря о религии.
На память мне пришел только старик Исайя из Сент-Блейзи, который заделался методистом и ходил босиком, проповедуя на улицах.
Он взывал к Иегове и говорил, что и сам он, и все остальные — жалкие грешники в глазах Всевышнего и нам надо неустанно стучаться во врата Нового Иерусалима.
Я не видел решительно никакой связи между подобными действиями и Эмброзом.
У католиков, конечно, все по-другому.
Наверное, она имеет в виду, что Эмброз относился к ней как к кумиру из Десяти заповедей.
«Не поклоняйся богам их, и не служи им, и не подражай делам их».
— Вы хотели сказать, что он ждал от вас слишком многого? — спросил я.
— Возвел вас на некий пьедестал?