— Нет, — ответила она.
— После моей горькой жизни я с радостью согласилась бы на пьедестал.
Нимб — прекрасная вещь, если его можно иногда снимать и становиться человеком.
— Но что же тогда?
Она вздохнула и уронила руки.
Ее лицо неожиданно сделалось усталым.
Она откинулась на спинку кресла и, положив голову на подушку, закрыла глаза.
— Обретение религии не всегда способствует совершенствованию человека, — сказала она. — То, что у Эмброза открылись глаза на мир, не помогло ему.
Изменилась его сущность.
Ее голос звучал утомленно и непривычно глухо.
Если я говорил с ней, как на исповеди, — может быть, и она была не менее откровенна.
Она полулежала в кресле, прикрыв глаза руками.
— Изменилась? — спросил я.
— Но как?
Сердце у меня упало — такое мы испытываем в детстве, когда вдруг узнаем о смерти, зле или жестокости.
— Позднее врачи говорили мне, — сказала она, — что из-за болезни он утратил контроль над собой, что свойства характера, дремавшие на протяжении всей его жизни, под влиянием боли и страха поднялись на поверхность.
Встреча со мной принесла ему краткое мгновение экстаза… и катастрофу.
Вы были правы, что ненавидели меня.
Если бы он не приехал в Италию, то сейчас был бы здесь с вами.
Он бы не умер.
Мне стало стыдно.
Я смутился и не знал, что сказать.
— Точно так же он мог заболеть и здесь, — проговорил я, словно для того, чтобы помочь ей.
— И тогда не вы, а я был бы виновником всего случившегося.
Она отвела руки от лица, посмотрела на меня и улыбнулась.
— Он так сильно любил вас! — сказала она.
— Можно было подумать, что вы его сын, так он вами гордился.
Всегда «мой Филипп сделал бы то», «мой мальчик сделал бы это».
Ах, Филипп, раз вы все полтора года ревновали ко мне, думаю, мы квиты.
Бог свидетель, иногда мне хватило бы вас и в меньших дозах.
Я ответил на ее взгляд и медленно улыбнулся.
— Вы тоже рисовали себе картины? — спросил я.
— Без конца, — ответила она.
— Этот избалованный мальчик, говорила я себе, постоянно пишет ему письма, из которых он вечно читает отрывки, но целиком никогда не показывает.
Мальчик, у которого нет недостатков, одни сплошные достоинства.
Мальчик, который понимает его, а мне это никак не удается.
Мальчик, который владеет тремя четвертями его сердца и всем, что есть в нем лучшего.
Мне же остается одна четверть и все худшее.
Ах, Филипп… — Она улыбнулась мне.
— И вы говорите о ревности!..
Ревность мужчины порывиста, глупа и лишена глубины, как ревность ребенка.
Ревность женщины — ревность взрослого человека, а это совсем другое.
Она вынула подушку из-под головы и взбила ее.
Затем одернула платье и выпрямилась в кресле.
— Пожалуй, для одного вечера мы достаточно наговорились.
Она наклонилась и подняла с пола рукоделие.
— Я не устал, — возразил я.
— Я мог бы продолжать еще и еще.
То есть не сам говорить, а слушать вас.
— У нас есть завтра, — сказала она.