Поступив в Харроу, я еще больше оценил достоинства Эмброза.
Во время каникул, которые пролетали слишком быстро, я постоянно сравнивал брата и его приятелей со своими шумными однокашниками и учителями, сдержанными, холодными, чуждыми, по моим представлениям, всему человеческому.
— Ничего, ничего, — похлопывая меня по плечу, обычно говорил Эмброз, когда я, с побелевшим лицом и чуть не плача, садился в экипаж, отвозивший меня к лондонскому дилижансу.
— Это всего лишь подготовка, что-то вроде объездки лошади. Потерпи.
Ты и оглянуться не успеешь, как окончишь школу и я заберу тебя домой и сам займусь твоим обучением.
— Обучением — чему? — спросил я.
— Ты ведь мой наследник, не так ли?
А это уже само по себе профессия.
И наш кучер Веллингтон увозил меня в Бодмин, чтобы успеть к лондонскому дилижансу. Я оборачивался в последний раз взглянуть на Эмброза. Он стоял, опершись на трость, в окружении своих собак. В уголках его глаз от искреннего сочувствия собирались морщинки; густые вьющиеся волосы начали седеть. Когда он входил в дом, свистом зовя собак, я проглатывал подступивший к горлу комок и чувствовал, как колеса кареты с фатальной неизбежностью несут меня по гравиевой дорожке парка, через белые ворота, мимо сторожки привратника, — в школу, разлучая со всем, что я так люблю.
Однако Эмброз переоценил свое здоровье, и, когда мои школьные и университетские годы остались позади, пришел его черед уезжать.
— Мне говорят, что если я проведу здесь еще одну дождливую зиму, то окончу свои дни в инвалидном кресле, — однажды сказал он мне.
— Надо отправляться на поиски солнца.
К берегам Испании или Египта, куда-нибудь на Средиземное море, где сухо и тепло.
Не то чтобы я хотел уезжать, но, с другой стороны, будь я проклят, если соглашусь кончать жизнь инвалидом.
У такого плана есть одно достоинство.
Я привезу растения, каких здесь ни у кого нет.
Посмотрим, как заморские чертенята зацветут на корнуоллской почве.
Пришла и ушла первая зима, за ней без особых изменений — вторая.
Эмброз был доволен путешествием, и я не думаю, что он страдал от одиночества.
Он привез одному Богу известно сколько саженцев деревьев и кустов, цветов и других растений всевозможных форм и оттенков.
Особую страсть он питал к камелиям.
Мы отвели под них целую плантацию, и то ли руки у него были особенные, то ли он знал волшебное слово — не знаю, но они сразу зацвели, и мы не потеряли ни одного цветка.
Так наступила третья зима.
На этот раз Эмброз решил ехать в Италию.
Он хотел увидеть сады Флоренции и Рима.
Зимой ни там, ни там тепла не найдешь, но Эмброза это не беспокоило.
Кто-то уверил его, что воздух там будет холодный, но сухой и можно не опасаться дождя.
В тот последний вечер мы разговаривали допоздна.
Эмброз был не из тех, кто рано ложится спать, и мы нередко засиживались в библиотеке до часа, а то и до двух часов ночи, иногда молча, иногда беседуя, протянув к огню длинные ноги, а вокруг нас лежали свернувшиеся калачиком собаки.
Я уже говорил, что у меня не было дурных предчувствий, но сейчас, возвращаясь мысленно назад, я спрашиваю себя: а не было ли их у него?
Он то и дело останавливал на мне задумчивый, немного смущенный взгляд, потом переводил его на обшитые деревянными панелями стены, на знакомые картины, на камин, с камина — на спящих собак.
— Хорошо бы тебе поехать со мной, — неожиданно сказал он.
— Мне недолго собраться, — ответил я.
Он покачал головой.
— Нет, — сказал он.
— Я пошутил.
Нам нельзя оставить дом обоим сразу на несколько месяцев.
Видишь ли, быть землевладельцем — большая ответственность, хоть и не все так думают.
— Я мог бы доехать с тобой до Рима, — сказал я, увлеченный своей идеей.
— И если не помешает погода, вернуться домой к Рождеству — Нет, — медленно проговорил он, — нет, это просто каприз.
Забудь о нем.
— Ты действительно хорошо себя чувствуешь? — спросил я.
— Ничего не болит?
— Слава Богу, нет, — рассмеялся Эмброз. — Уж не принимаешь ли ты меня за инвалида?
Вот уже несколько месяцев у меня не было ни одного приступа ревматизма.
Вся беда в том, Филипп, мальчик мой, что я до смешного привязан к дому.
Когда ты поживешь с мое, то, возможно, поймешь меня.
Эмброз встал со стула и подошел к окну.
Он раздвинул тяжелые портьеры и несколько мгновений внимательно смотрел на лужайку под окнами.
Вечер был тих и безветрен.