С тех пор как Эмброз уехал за границу, я не пользовался экипажем и ездил в церковь верхом на Цыганке, чем, по-моему, давал повод для толков, хотя и не знаю почему.
В то воскресенье в честь гостьи я решил вернуться к старому обычаю и распорядился заложить экипаж. Кузина Рейчел, которую Сиком предупредил об этом событии, принеся ей завтрак, спустилась в холл с десятым ударом часов.
Я смотрел на нее, и мне казалось, что после вчерашнего вечера я могу говорить ей все, что захочу.
И меня не остановят ни страх, ни обида, ни обыкновенная учтивость.
— Небольшое предостережение, — сказал я, поздоровавшись.
— В церкви все взгляды будут устремлены на вас.
Даже лентяи, которые под разными предлогами остаются в постели, сегодня не усидят дома.
Они будут стоять в приделах и, чего доброго, на цыпочках.
— Вы меня пугаете, — сказала она.
— Лучше я не поеду.
— И выкажете неуважение, — заметил я, — которого не простят ни вам, ни мне.
Она серьезно посмотрела на меня:
— Я не уверена, что знаю, как себя вести.
Я воспитана в католической вере.
— Держите это при себе, — предупредил я.
— В этой части света полагают, что папистам уготовано адское пламя.
По крайней мере, так говорят.
Смотрите внимательно, что я буду делать.
Я вас не подведу.
К дому подкатил экипаж.
Веллингтон, в вычищенной шляпе с кокардой, надулся от важности, как зобатый голубь. Грум сидел от него по правую руку.
Сиком — в накрахмаленном галстуке, в воскресном сюртуке — стоял у главного входа с не менее величественным видом.
Такие события случаются раз в жизни.
Я помог кузине Рейчел войти в экипаж и сел рядом.
На ней была темная накидка, лицо скрывала вуаль, спадавшая со шляпки.
— Люди захотят увидеть ваше лицо, — сказал я.
— Что ж, им придется остаться при своем желании.
— Вы не понимаете, — сказал я.
— В их жизни не случалось ничего подобного.
Вот уже почти тридцать лет.
Старики, пожалуй, еще помнят мою тетушку и мою мать, но на памяти тех, кто помоложе, ни одна миссис Эшли не приезжала в церковь.
Кроме того, вы должны просветить их невежество.
Им приятно, что вы приехали из заморских краев.
Откуда им знать, что итальянцы не чернокожие!
— Прошу вас, успокойтесь, — прошептала она.
— Судя по спине Веллингтона, на козлах слышно все, что вы говорите.
— Не успокоюсь, — настаивал я, — дело очень серьезное.
Я знаю, как быстро распространяются слухи.
Вся округа усядется за воскресный обед, качая головой и говоря, что миссис Эшли — негритянка.
— Я подниму вуаль в церкви, и ни минутой раньше, — сказала она. — Когда опущусь на колени.
Пусть тогда смотрят, если им так хочется, но, право, им не следовало бы этого делать.
Они должны смотреть в молитвенник.
— Наше место отгорожено высокой скамьей с занавесями, — объяснил я.
— Когда вы опуститесь на колени, вас никто не увидит.
Можете играть в шарики, если хотите.
Ребенком я так и делал.
— Ваше детство! — сказала она. — Не говорите о нем.
Я знаю его во всех подробностях.
Как Эмброз рассчитал вашу няньку, когда вам было три года.
Как он вынул вас из юбочки и засунул в штаны.