— Луиза, дорогая, да ты, верно, с ума сошла!
— Ах нет… Вовсе нет, — возразила она.
— Спроси отца, спроси кого угодно.
Ты не заметил, как все глазели на нее, когда она подняла вуаль?
Если нет, то только потому, что ничего не понимаешь в женщинах.
— В жизни не слышал подобного вздора, — сказал я.
— Возможно, у нее красивые глаза, но в остальном она совершенно заурядная.
Самая заурядная особа, какую я когда-либо встречал.
Еще бы, я могу сказать ей все, что захочу, могу говорить обо всем. При ней мне не надо напускать на себя какие-то особые манеры; в целом свете нет ничего легче, как просто сидеть напротив нее и курить трубку.
— Кажется, ты сказал, что у тебя не было времени поговорить с ней?
— Не придирайся к словам.
Разумеется, мы разговаривали за обедом и в поле.
Я хотел сказать, что это было нетрудно.
— Вероятно.
— А что до красоты, надо будет сказать ей.
То-то она посмеется!
Естественно, люди глазели на нее.
Глазели, потому что она — миссис Эшли.
— И поэтому тоже.
Но не только.
Как бы то ни было, заурядна она или нет, на тебя она, похоже, произвела большое впечатление.
Конечно, она среднего возраста.
Я дала бы ей лет тридцать пять, а ты?
Или ты думаешь, что ей меньше?
— Не имею ни малейшего понятия, Луиза, и не хочу иметь.
Возраст меня не интересует.
По мне, хоть девяносто девять.
— Не будь смешным.
В девяносто девять у женщин не бывает таких глаз и такого цвета лица.
Она умеет одеваться.
Ее платье прекрасно сшито, да и накидка тоже.
Траур не выглядит на ней унылым.
— Боже мой, Луиза, можно подумать, ты — миссис Паско.
Никогда не слышал от тебя такой чисто женской болтовни.
— А я от тебя — таких восторженных речей. Так что услуга за услугу.
Какая перемена, и всего за сорок восемь часов!
Впрочем, один человек вздохнет с облегчением — это мой отец.
После вашей последней встречи он опасался кровопролития, и ничего удивительного…
Слава Богу, начался крутой подъем, и я, как всегда на этом месте, вышел из экипажа и вместе с грумом пошел пешком, чтобы лошадям было легче подниматься в гору.
Что за причуды?
Как это не похоже на Луизу… Нет чтобы почувствовать облегчение оттого, что визит кузины Рейчел проходит гладко; она расстроена, почти сердита.
Такое поведение — отнюдь не лучшая форма проявления дружеских чувств.
Когда мы поднялись на вершину холма, я снова сел рядом с Луизой, но весь остаток пути мы не обмолвились ни словом.
Это было крайне нелепо, но я твердо решил, что раз она не делает попыток прервать молчание, то будь я проклят, если заговорю первым.
Про себя я не мог не отметить, насколько поездка в церковь была приятнее возвращения домой.
Интересно, подумал я, как проехалась парочка в другом экипаже?
По-видимому, вовсе недурно.
Мы вышли из экипажа; Веллингтон отъехал, уступая дорогу, и мы с Луизой остановились в дверях подождать крестного и мою кузину.
Они непринужденно беседовали — как старые друзья, и крестный, обычно такой неразговорчивый, с увлечением о чем-то разглагольствовал.
Уловив слова «постыдный» и «страна этого не поддержит», я понял, что он оседлал любимого конька и рассуждает о правительстве и оппозиции.