После короткого отдыха она собиралась ехать в Лондон.
Вспомнил, как Райнальди сказал, что она вынуждена продать виллу во Флоренции.
Вспомнил, или, скорее, осознал, со всей очевидностью, что в своем завещании Эмброз ничего не оставил ей, ровно ничего.
Все его имущество до последнего пенни принадлежало мне.
Еще раз вспомнил разговоры слуг.
Никаких распоряжений относительно миссис Эшли.
Что подумают в людской, в имении, в округе, в графстве, если миссис Эшли будет разъезжать по соседям и давать уроки итальянского?
Два дня назад, три дня назад мне было бы все равно.
Да хоть бы она с голоду умерла, эта женщина, которую я вообразил себе, и поделом ей.
Но не теперь.
Теперь совсем другое дело.
Все круто изменилось.
Необходимо было что-то предпринять, но что именно — я не знал.
Я отлично понимал, что не могу обсуждать с ней столь щекотливый вопрос.
При одной мысли об этом я вновь заливался краской гнева и смущения.
Но тут, к немалому своему облегчению, я вдруг вспомнил, что по закону деньги и все имущество пока не принадлежат мне и не будут принадлежать еще шесть месяцев, то есть до моего дня рождения.
Следовательно, я здесь ни при чем.
Это обязанность крестного.
Он попечитель имения и мой опекун.
Следовательно, ему и надлежит переговорить с кузиной Рейчел и назначить ей определенное содержание.
При первой возможности я навещу его и поговорю об этом.
Мое имя упоминать не надо.
Все можно представить так, будто таков обычай нашей страны и это не более чем юридический вопрос, который необходимо уладить при любых обстоятельствах.
Да, это был выход.
Слава Богу, что я подумал о нем.
Уроки итальянского… Как унизительно, как ужасно.
Я пошел обратно к дому; мне стало легче на душе, но я все же не забыл свою оплошность.
Снова выйти замуж… Продать кольца… Подойдя к краю лужайки у восточного фасада, я тихо свистнул Дону, который обнюхивал молодые деревца.
Гравий дорожки слегка поскрипывал у меня под ногами.
Вдруг я услышал голос у себя над головой:
— Вы часто гуляете в лесу по ночам?
Это была кузина Рейчел.
Она сидела без света у открытого окна голубой спальни.
Меня с новой силой охватило сознание моей бестактности, и я поблагодарил небеса за то, что кузина Рейчел не видит моего лица.
— Лишь тогда, — ответил я, — когда у меня неспокойно на душе.
— Значит, нынешней ночью на душе у вас неспокойно?
— О да, — сказал я, — гуляя по лесу, я пришел к важному выводу.
— И к какому же?
— Я пришел к выводу, что вы были абсолютно правы, когда еще до встречи со мной раздражались при упоминании моего имени, недолюбливали меня, считая самодовольным, дерзким, избалованным.
Я и то, и другое, и третье, и даже хуже.
Облокотившись на подоконник, она подалась вперед.
— В таком случае прогулки в лесу вредны вам, — сказала она, — а ваш вывод весьма глуп.
— Кузина Рейчел…
— Да?
Но я не знал, как извиниться перед ней.
Слова, которые в гостиной с такой легкостью нанизывались друг на друга, теперь, когда я хотел исправить свою оплошность, никак не приходили.
Я стоял под ее окном пристыженный, лишившись дара речи.
Вдруг я увидел, как она отвернулась, протянула руку во тьму комнаты, затем снова подалась вперед и что-то бросила мне из окна.
То, что она бросила, задело мою щеку и упало на землю.
Я наклонился и подобрал цветок из вазы в ее комнате — осенний крокус.