Я никогда не женюсь…
Закончив обедать, я пошел в библиотеку и сел в кресло.
Я раскурил трубку и, положив ноги на решетку камина, приготовился к послеобеденному сну, сладкому и безмятежному, но в этот вечер он утратил для меня всю свою прелесть.
В кресле напротив себя я уже привык видеть кузину Рейчел: плечи слегка повернуты, свечи освещают рукоделие, в ногах лежит Дон. Без нее кресло казалось непривычно пустым… Да пропади все пропадом! Чтобы из-за какой-то женщины испортить себе весь вечер!
Я встал, снял с полки какую-то книгу и полистал ее.
Затем я, должно быть, задремал, поскольку, когда я снова взглянул на стрелки часов, было около девяти.
Итак, в постель и спать.
Я отвел собак в будки — погода переменилась, дул сильный ветер, хлестал дождь; закрыв дверь на засов, поднялся к себе.
Только я хотел бросить одежду на стул, как увидел записку, лежавшую около вазы с цветами на столике у кровати.
Я подошел к столику, взял записку и прочел ее.
Она была от кузины Рейчел.
«Дорогой Филипп, — писала она. — Если можете, простите меня за грубость, которую я проявила по отношению к Вам сегодня вечером.
С моей стороны непростительно так вести себя в Вашем доме.
Мне нет оправдания, за исключением того, что последние дни я сама не своя: чувства лежат слишком близко к поверхности.
Я написала Вашему крестному, поблагодарила его за письмо и сообщила, что принимаю выделенное мне содержание.
Как трогательно и великодушно, что вы оба подумали обо мне!
Доброй ночи.
Рейчел».
Я дважды прочел записку и положил ее в карман.
Значит, гордыня ее иссякла, гнев — тоже?
Растворились в слезах?
У меня гора с плеч свалилась: она приняла содержание.
Мысленно я уже успел представить себе следующее посещение банка, дальнейшие объяснения, отмену недавних распоряжений; затем разговоры с крестным, бесконечные доводы и, наконец, плачевный конец всей истории — отъезд кузины Рейчел из моего дома в Лондон, где она будет жить в меблированных комнатах и давать уроки итальянского.
Интересно, чего стоило ей написать мне записку?
Перехода от гордыни к смирению?
Мне стало жаль ее.
Впервые с тех пор, как Эмброз умер, я был готов винить его самого в том, что произошло.
Конечно, он мог бы хоть немного подумать о будущем.
Болезнь или внезапная смерть может постичь любого.
И ему следовало бы знать, что, не упомянув свою жену в завещании, он оставляет ее в полной зависимости от нас.
Письмо домой, крестному, избавило бы всех от многих неприятностей.
Я представил себе, как она сидит в будуаре тетушки Фебы и пишет мне записку.
Интересно, она еще в будуаре или уже легла спать?
После недолгого колебания я пошел по коридору и остановился перед дверью в комнаты кузины Рейчел.
Дверь будуара была открыта, дверь в спальню закрыта.
Я постучал в дверь спальни.
Несколько мгновений все было тихо, затем она спросила:
— Кто там?
Я не ответил:
«Филипп», а открыл дверь и вошел.
В спальне было темно, и при свете свечи, которую я захватил с собой, я увидел наполовину задернутый полог кровати, а за ним очертания кузины Рейчел под одеялом.
— Я только что прочел вашу записку, — сказал я.
— Хочу поблагодарить вас и пожелать вам спокойной ночи.
Я думал, она сядет и зажжет свечу, но она не сделала ни того ни другого.
— Я также хотел сказать вам, — продолжал я, — что у меня и в мыслях не было выступать в роли вашего покровителя.
Прошу вас верить мне.
Из-за полога прозвучал спокойный, приглушенный голос:
— Я этого и не думала.
Некоторое время мы оба молчали, затем она сказала:
— Я вполне могла бы давать уроки итальянского.