«Любовь к садоводству, — объясняла она им, — дала мне знание трав.
В Италии мы обязательно изучаем такие вещи.
Из одних растений мы делаем бальзам, которым надо растирать грудь при хрипах, из других — мазь от ожогов». Она учила их, как делать tisana — отвар от несварения желудка и бессонницы — по ее словам, лучший в мире ночной колпак, и рассказывала, что соком некоторых фруктов можно излечить любую болезнь — от воспаления горла до ячменя на глазу.
— Знаете, чем все это кончится? — как-то заметил я. — Вы станете местной повитухой.
За вами станут посылать по ночам, чтобы принимать роды, и у вас не будет ни минуты покоя.
— Для таких случаев тоже есть tisana — из листьев малины и крапивы.
Если женщина пьет ее в течение шести месяцев, она рожает без боли.
— Какое-то колдовство, — сказал я.
— Едва ли они сочтут возможным прибегать к вашим настоям.
— Что за вздор!
Почему женщина должна страдать? — возразила кузина Рейчел.
Иногда после полудня, о чем я и предупреждал ее, кто-нибудь из местных дворян приезжал к ней с визитом.
На «джентри», как называл их Сиком, кузина Рейчел производила столь же неотразимое впечатление, как и на простых людей.
Я довольно скоро понял, что Сиком на седьмом небе.
Когда во вторник или в четверг около трех часов пополудни к дому подкатывал экипаж, он неизменно ждал в холле.
Старик по-прежнему носил траур, но в дни визитов надевал новый сюртук, который берег специально для таких случаев.
В обязанности злополучного Джона входило открывать прибывшим двери и отводить их к своему мэтру, который, важно вышагивая (о чем я незамедлительно узнавал от Джона), препровождал гостей из холла в гостиную.
Эффектно (это уже от кузины Рейчел) распахнув дверь, он возглашал имена, совсем как председательствующий на банкете.
Рейчел рассказывала мне, что Сиком заблаговременно обсуждал с ней возможность появления того или иного посетителя и представлял краткое изложение истории его семьи вплоть до последних дней.
Как правило, его предсказания сбывались, и нам оставалось только предположить, что слуги соседствующих имений изобрели особый способ предупреждать друг друга о намерениях своих господ, в чем-то схожий с тем, как дикари в джунглях общаются друг с другом посредством ударов тамтама.
Например, Сиком сообщает кузине Рейчел, будто ему доподлинно известно, что миссис Тримейн распорядилась подать экипаж в четверг и что она привезет с собой свою замужнюю дочь миссис Гау и незамужнюю дочь мисс Изабель; при разговоре с мисс Изабель госпоже не следует упускать из виду, что юная леди страдает дефектом речи.
Или: вполне вероятно, что во вторник пожалует престарелая леди Тенрин, поскольку в этот день она всегда навещает свою внучку, которая живет милях в десяти от нас; госпожа должна хорошенько запомнить, что при леди Тенрин ни в коем случае нельзя упоминать про лис, так как перед рождением старшего сына она испугалась лисы и бедный джентльмен по сю пору носит на левом плече родимое пятно.
— И знаете, Филипп, — после отъезда гостьи сказала кузина Рейчел, — все время, пока она сидела у меня, приходилось избегать разговора об охоте.
Но тщетно, она постоянно возвращалась к этой теме, словно мышь, почуявшая запах сыра.
В конце концов, чтобы угомонить ее, мне пришлось сочинить историю про охоту на диких кошек в Альпах, чем никто никогда не занимался, поскольку это просто невозможно.
Когда последний экипаж благополучно выкатывал на подъездную аллею и я, украдкой выйдя из парка, через заднюю дверь возвращался домой, кузина Рейчел всегда встречала меня какой-нибудь историей о только что отбывших визитерах. Мы смеялись. Она поправляла перед зеркалом волосы, укладывала на место подушки, а я тем временем разделывался с остатками сладкого печенья, которым лакомились гости.
Все это походило на игру, на молчаливый сговор, и тем не менее, думаю, она была счастлива в минуты, когда, сидя в гостиной, непринужденно беседовала со мной.
Она не скрывала своего интереса к людям, к их жизни, мыслям, поступкам.
«Но, Филипп, — не раз говорила она мне, — вы не понимаете, насколько все здесь для меня внове. Здешнее общество так не похоже на флорентийское.
Мне всегда хотелось знать, как живут в Англии, в деревне.
Теперь я начинаю знакомиться с вашей жизнью, и она доставляет мне истинное удовольствие».
Я брал из сахарницы кусок сахара, раскалывал его и отрезал ломтик кекса с тмином.
— Не могу представить ничего более скучного, чем обсуждение банальностей — не важно, во Флоренции или в Корнуолле.
— Ах, вы безнадежны и кончите свои дни ограниченным человеком, у которого в мыслях только турнепс да капуста.
Я бросался в кресло и, чтобы испытать ее, клал ноги в грязных сапогах на скамеечку, исподтишка наблюдая за ней.
Она ни разу не сделала мне замечания, как будто ничего не видела.
— Продолжайте, — говорил я, — поведайте мне о последних сплетнях в графстве.
— Зачем рассказывать, если вам это неинтересно?
— Затем, что мне приятно вас слушать.
Итак, прежде чем подняться к себе и переодеться к обеду, кузина Рейчел потчевала меня новейшими сплетнями со всех концов графства: кто с кем обручился, кто за кого вышел замуж, кто ожидает прибавления семейства. За двадцать минут беседы она могла получить гораздо больше сведений от незнакомого человека, чем я от близкого знакомого за долгие годы.
— Как я и предполагала, — сказала мне кузина Рейчел, — на пятьдесят миль в округе нет ни одной матери, которую вы не приводили бы в отчаяние.
— Интересно почему?
— Потому что ни разу не удосужились взглянуть ни на одну из дочерей.
Такой высокий, такой представительный, такой во всех отношениях подходящий жених.
«Прошу вас, миссис Эшли, уговорите его почаще выезжать».
— И что вы ответили?
— Я ответила, что вам вполне достаточно тепла и развлечений в этих четырех стенах.
Правда, если подумать, такое объяснение могут превратно истолковать.
Мне следовало быть осмотрительнее.
— Говорите им все что угодно, — сказал я, — лишь бы мне не пришлось принимать от них приглашения или приглашать их к себе.