Если старик вынашивает самонадеянные планы, то будь я проклят, если стану по-прежнему приглашать его на воскресные обеды!
Но отказаться от его общества значило отказаться от давно заведенной традиции.
Это было невозможно.
Итак, все должно оставаться по-старому; но когда в следующее воскресенье крестный, сидевший справа от кузины Рейчел, наклонил к ней полуоглохшее ухо, и вдруг рассмеялся, и, воскликнув:
«О, великолепно, великолепно!» — откинулся на спинку стула, я мрачно задумался над тем, к чему относились его слова и что вызвало его смех.
Как бы невзначай бросить на ветер шутку, оставляющую занозу в сердце, подумал я, — еще один чисто женский прием.
Обворожительная, в прекрасном настроении, кузина Рейчел сидела за столом с моим крестным по правую и викарием по левую руку. Все трое без устали болтали, я же без видимой причины был молчалив и угрюм, как Луиза в то первое воскресенье, и наш конец стола сильно напоминал собрание квакеров.
Луиза смотрела в свою тарелку, я — в свою. Вдруг я поднял глаза и поймал на себе пристальный взгляд Белинды Паско. Вспомнив ходившие по округе сплетни, я сделался еще мрачнее.
Наше молчание побудило кузину Рейчел удвоить усилия, видимо, с тем, чтобы хоть как-то сгладить его. Пока она, крестный и викарий старались перещеголять друг друга в чтении стихов, я все больше мрачнел и в душе благодарил судьбу за то, что миссис Паско по причине легкого недомогания не присутствует на обеде.
Луиза была не в счет.
Я не считал себя обязанным разговаривать с ней.
После отъезда гостей кузина Рейчел сделала мне выговор.
— Когда я развлекаю ваших друзей, — сказала она, — то вправе рассчитывать на вашу помощь.
Чем вам не угодили, Филипп?
Вы сидели с надутым видом, хмурились и ни словом не обмолвились со своими соседками.
Бедные девушки… Она укоризненно покачала головой.
— На вашем конце стола царило такое веселье, — ответил я, — что мне не имело смысла вносить свою лепту.
Весь этот вздор про
«Я вас люблю» по-гречески.
А викарий с его: «``Восторги сердца моего'' очень недурно звучит по-древнееврейски»!
— Он прав, — сказала она.
— Меня поразило, с какой легкостью эта раскатистая фраза слетела с его языка.
Между прочим, ваш крестный хочет показать мне маяк при лунном свете.
Раз увидите, говорит он, и уже никогда не забудете.
— Ну так он вам его не покажет, — ответил я.
— Маяк — моя собственность.
В имении крестного есть какие-то древние земляные сооружения.
Пускай их и показывает.
Они густо заросли куманикой.
И я швырнул в огонь кусок сахара, надеясь, что шум выведет ее из равновесия.
— Не понимаю, что на вас нашло, — сказала кузина Рейчел. — Вам изменяет чувство юмора.
Она потрепала меня по плечу и пошла наверх.
Именно это и бесит в женщинах больше всего.
Последнее слово всегда за ними.
Оставят вас сражаться с приступом дурного настроения, а сами — воплощенная невозмутимость и спокойствие!
Можно подумать, что женщина всегда права.
А если и нет, то она оборачивает свой промах к собственной выгоде и выдает черное за белое. Да та же кузина Рейчел.
Разбрасывает мелкие уколы — намеки на прогулки с моим крестным под луной или другие вылазки, вроде посещения рынка в Лостуитиеле, и при этом серьезно спрашивает меня, надеть ли ей новый капор, полученный по почте из Лондона, — вуаль не такая густая, как у старого, меньше скрывает лицо и, как сказал крестный, очень идет ей.
А в ответ на мое угрюмое замечание, что я не стану возражать, даже если ей вздумается скрыть лицо под маской, она воспаряет к высотам олимпийского спокойствия — разговор происходил в понедельник за обедом — и, пока я хмуро сижу за столом, безмятежно разговаривает с Сикомом, отчего я кажусь еще более мрачным, чем на самом деле.
Немного позднее, в библиотеке, где нас никто не видел, она смягчилась. Безмятежность осталась, но появилось нечто похожее на нежность.
Она больше не подшучивала надо мной за недостаток чувства юмора, не упрекала за угрюмый вид и попросила меня подержать шелк, чтобы выбрать цвета, которые мне больше нравятся, поскольку хотела вышить чехол для моего кресла в конторе.
Спокойно, без раздражения, без назойливости она расспрашивала меня, как я провел день, кого видел, что делал. Моя угрюмость прошла, я почувствовал себя легко и свободно. Глядя, как она разглаживает шелк, я спрашивал себя: отчего она не всегда такая, к чему мелкие уколы, взрывы раздражительности, нарушающие согласие, а через некоторое время — упорные старания восстановить его?
Казалось, перепады моего настроения доставляют ей удовольствие, но почему?
Я знал только то, что ее насмешки причиняют мне боль.
И наоборот, видя ее расположение, я был счастлив и спокоен.
К концу месяца погода испортилась.
Три дня не переставал лить дождь. Работы в саду остановились, да и сам я, боясь промокнуть до нитки, не выходил из дома. Досужие визитеры из окрестных поместий, как все мы, сидели по домам.
Тогда-то Сиком и намекнул, что пришло время разобрать вещи Эмброза; думаю, и я, и кузина Рейчел подсознательно откладывали это дело со дня на день.
Сиком заговорил о нем однажды утром, когда мы с ней стояли у окна в библиотеке, глядя на проливной дождь.
— Для меня — контора, для вас — будуар, — только что заметил я.