Вскоре после Пасхи от него пришло письмо.
«Мой дорогой мальчик, — писал Эмброз, — тебя удивляет мое молчание?
Откровенно говоря, я никогда не думал, что придет день и я напишу тебе такое письмо.
Пути Господни неисповедимы.
Мы всегда были так близки с тобой, и ты, наверное, догадался, какое смятение царило в моей душе последние недели.
Смятение — не совсем точное слово.
Скорее — радостное замешательство, которое превратилось в уверенность.
Я не принимал скоропалительных решений.
Как тебе известно, я слишком дорожу своими привычками, чтобы менять образ жизни ради мимолетной прихоти.
Я нашел нечто такое, чего никогда прежде не находил и даже не думал, что оно существует.
Мне все еще не верится, что это случилось.
Мысли мои часто обращались к тебе, и тем не менее до сегодняшнего утра я не чувствовал в себе достаточно сил и душевного спокойствия, чтобы писать.
Ты должен знать, что твоя кузина Рейчел и я две недели назад стали мужем и женой.
Сейчас мы проводим медовый месяц в Неаполе и намерены вскоре вернуться во Флоренцию.
В более отдаленное будущее я не заглядываю.
Мы не строили никаких планов, и пока их нет ни у нее, ни у меня.
Скоро, Филипп, надеюсь, что теперь уже совсем скоро, ты узнаешь ее.
Если бы я не боялся утомить тебя, то мог бы описать ее, мог бы рассказать о ее доброте, о ее искренней, заботливой нежности.
Не могу сказать, почему среди всех она выбрала именно меня — сварливого, циничного женоненавистника, если возможно подобное сочетание.
По этому поводу она часто подтрунивает надо мной, и я признаю свое поражение.
Быть побежденным такой женщиной, как она, — в известном смысле победа.
И я мог бы назвать себя победителем, а не побежденным, если бы не боялся показаться слишком самоуверенным.
Сообщи всем эту новость, передай им мои приветы, а также приветы Рейчел и запомни, мой дорогой, любимый мальчик, что этот брак, поздний брак, не только ни на йоту не уменьшит моей глубокой любви к тебе, но, напротив, усилит ее; теперь, когда я чувствую себя счастливейшим из людей, я сумею сделать для тебя больше, чем прежде, и Рейчел мне поможет.
Поскорее напиши мне и, если можешь, прибавь несколько слов привета для своей кузины Рейчел.
Всегда преданный тебе Эмброз».
Письмо пришло около половины шестого, я только что пообедал.
Сиком принес почтовую сумку и оставил ее мне.
Я положил письмо в карман, вышел из дома и зашагал через поле к морю.
Племянник Сикома, державший на берегу небольшую коптильню, поздоровался со мной.
Он развесил рыболовные сети, и они сохли на каменной стене под последними лучами заходящего солнца.
Я едва ответил ему, и он, наверное, счел меня грубияном.
Я перебрался через скалы на узкий риф, выдававшийся в маленькую бухту, в которой я часто плавал летом.
Эмброз обычно бросал якорь ярдах в пятидесяти от берега, и я доплывал до его лодки.
Я сел, вынул письмо и перечитал его.
Если бы я мог ощутить хоть малую толику, проблеск радости за тех двоих, что делили общее счастье в далеком Неаполе, совесть моя была бы спокойна.
Стыдясь за самого себя, проклиная собственный эгоизм, я не мог пробудить в своем сердце хоть сколько-нибудь теплого чувства.
Оцепенев от горя, я сидел и не сводил глаз с гладкого, спокойного моря.
Недавно мне исполнилось двадцать три года, и тем не менее я чувствовал себя таким же одиноким и растерянным, как в те давние дни, когда сидел на скамье четвертого класса Харроу, без друзей, готовых утешить меня, а впереди открывался мир новых, незнакомых переживаний, входить в который я не хотел и страшился.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Особенно стыдно мне было из-за восторга его друзей, их неподдельной радости и искренней заботы о его благополучии.
На меня обрушился целый поток поздравлений — с явным расчетом, что они будут переданы Эмброзу; отвечая на них, я должен был улыбаться, кивать головой и делать вид, будто давно знал, что это случится.
Я чувствовал себя лицемером, предателем.
Эмброз воспитал во мне отвращение к притворству — как в человеке, так и в животном, и сознание того, что сам я притворяюсь, доводило меня до исступления.
«Лучшего не придумаешь».
Как часто слышал я эти слова и должен был вторить им!
Я стал избегать соседей и, не желая постоянно видеть любопытные лица и терпеть утомительную болтовню, отсиживался дома или бродил по лесу.
Но если я объезжал имение или отправлялся в город, спасения не было.
Стоило кому-нибудь из наших арендаторов или знакомых хотя бы издали заметить меня, как я был обречен на бесконечные разговоры.
Словно посредственный актер, я с усилием изображал улыбку и, чувствуя, как напрягается кожа на лице, протестуя против насилия, был вынужден отвечать на вопросы с той ненавистной мне сердечностью, какую в обществе ожидают от нас, если речь заходит о свадьбе.
«Когда они собираются домой?».